– Игусики, – говорит Игнат.
– Сын мой, не бойся, – говорю я. – Будут тебе игусики, – говорю я.
Не знаю, как насчет игрушек. Но ботинки будут. У меня пятьдесят долларов. Целое состояние. Правда, в леях, но так даже лучше. Все равно пришлось бы менять. Деньги я взял у своей бывшей соседки. Ну, то есть как взял. Отобрал.
– Гхакх! – только и сказала она.
И повалилась на бок. Но сознания не потеряла, а почему-то засучила ногами по разбитому асфальту. Встретил я ее у пятиэтажки, откуда мы с Игнатом перебрались еще в августе. Соседку звали, – впрочем, почему звали? и сейчас зовут, – Анжелой. У нее трое детей, и это она бросает пакетики с наркотиками через зарешеченное окошко. Участковый знает, он в доле. Анжелу знает и проклинает половина матерей здешнего района: она продает их детям наркоту.
– Мне своих детей нужно кормить, – говорила она мне. – Троих. Понял ты, интеллигент?
– Все мы когда-то были неплохими парнями, но нас испортила закладная на дом, – повторял ей любимую фразу Лоринкова, язвительного, но, в общем, справедливого парня.
Правда, сейчас она уже не кажется мне справедливой. Как и Лоринков справедливым.
Так или иначе, Анжелу Бог наказал, как говорят кумушки. Старшая дочь уехала в Турцию проституткой, младшая недавно вены резала из-за несчастной любви… А пятилетний сын ссытся в штаны прямо на улице. Анжела вся черная, но не сдается. Пакетики в окошко двери так и летают.
– Сын мой, не бойся, – наверное, говорит она.
Вообще-то я рассчитывал не на нее. Я шел к старой торговке спиртом, которая сидит на табуретке на самой автобусной остановке. У таких всегда денег больше всего. По лею-два они за день набирают со ста и больше клиентов. Я наблюдал за такими, когда жил здесь. Деньги мне были очень нужны. Зарплату дали с опозданием на два дня, а при ее размерах это
для меня катастрофа. Я отложил долги и понял, что нам с Игнатом в этом месяце не жить. Никак.
Сын мой, не бойся.
Я поехал к автобусной остановке у своего бывшего дома. Но там было пусто, и я побрел почему-то к своему бывшему подъезду, а там на корточках и спиной ко мне сидела Анжела. Курила. Я, не задумываясь, крутанулся на левой ноге и носком правого ботинка ударил ее изо всей силы в висок. А надо было в затылок. Я, конечно, сглупил. Но мне повезло.
– В кои-то веки тебе повезло, – снисходительно сказала бы мне Света.
И была бы права. Мне редко везет. Но она ничего этого не видела. И никто не видел. Черная от жизненных неурядиц Анжела крутанулась и упала не на спину – тогда бы увидела меня, – а на бок. Упала, засучив ногами. Держалась за лицо. Пыталась встать. Я отскочил чуть, раскрыл пустой – и зачем ношу? пусто же? потом вспомнил, хотел пойти на рынок купить картошки, но денег не было – рюкзак и нахлобучил его ей на голову. Ударил носком в живот. Тут она поняла, что тот, кто бьет, не хочет, чтобы она увидела его лицо, и послушно перестала крутить руками у своего лица. Нет, теперь я уже не боялся. Ведь это мог быть кто угодно из местных. Любой из них сделал бы то же самое не задумываясь. Даже Анжела сама бы так сделала.
Я придавил ей коленом спину, сунул руку в карман и вытащил деньги. Пересчитал. Вообще-то мелочь. Но сейчас – целое состояние. Перекатил ее на живот, заставил положить руки на затылок. Оглянулся, понял, что уже сумерки. Сразу успокоился. Сорвал рюкзак и прыгнул за угол. Быстро рванул в сторону. Метров через триста перешел на шаг, направился к дому пешком – сворачивал на разные улочки. Сердце не билось часто.
Сын мой, не бойся.
xxx
Дома Игнатка бросился на шею, намочил щеку слюнями и стал сам открывать пачку сока. Сразу не получилось, начал ругаться, побежал за игрушечной отверткой. Дыру пробивать. Нетерпеливый он, подумал я. Ничего, подумал я.
– Подзадержался, – сказал тесть.
– Виноват, – просто сказал я и ушел на кухню.
С ним бесполезно говорить. У него на все свое мнение. А я почему-то его, мнения, лишился. Не потому, что у меня его вообще нет. Просто вдруг сотни тысяч вещей, людей и явлений оказались для меня настолько скучными и пустыми, что о них и думать-то ничего не нужно. Дверь скрипит – это тесть уходит. Чурбан бесчувственный. С ребенком хоть иногда сидит, и за то спасибо.
– Пакати! – заорал Игнатка и прыгнул мне на ногу. – Пакати, папа!
– Купаться, – говорю я. – Только сначала поешь, да?
– Макамоны!
– А ничего больше и нет…
Я варю макароны и заливаю их сметаной. Игнат ест, болтает, рассказывает что-то про деда и как они с дедом играли, пьет сок, опять ест, просит воды, болтает ногами, не сидит на месте совсем. Потом я быстро доедаю за ним пару ложек и мою посуду, пока он решительно тянет меня купаться.
Набираю его ванночку, ставлю ее в большую ванную и усаживаю его в воду. Даю Микки-Мауса. Проверяю счетчик. Бреюсь. И тут звонок.
– Игнат, сиди тихо! – говорю я. – К папе пришли.
– Мооз?! – радостно спрашивает он.
– Мооз, – помолчав, говорю я.
Считаю до десяти и открываю.
– Распишитесь.
Он тянет мне бумажку из желтого света подъезда.
– Это еще?.. – не договариваю вопрос я.
– Расписываться будем или нет? – устало спрашивает он.
– По поводу? – грубо говорю я.
– По поводу перевода, – грубо говорит он.
– Ка… – говорю я.
И медленно вдыхаю, стараясь, чтобы незаметно от него. Форма и правда синяя, но светлее, чем у полицейских.
– Почтовая служба ДХО, – терпеливо вздохнув, начинает он бубнить, – первая служба доставки корреспонденции и ценностей в регионе, мы рады приветствовать вас, распишитесь, пожалуйста, здесь и примите… Отправитель – журнал Федеральной службы связи России, – снова становится грубым он.
– Да, – растерянно говорю я.
– Да-да, – киваю я.
– Да-да-да, – припоминаю, что когда-то отправлял пару рассказов, я.
– Да-да-да, – вспоминаю, что они долго молчали и я уж просто решил, что не напечатают и, значит, не заплатят.
– Да, – расписываюсь я.
– Да-да-да, – принимаю конверт я.
– Да-да-да-да, – улыбаюсь, пересчитывая деньги, я.
– Да?! – поражаюсь размеру суммы я.
И еще что-то говорю.
Кажется, снова «да».
xxx
Отблики от телевизора скачут по одеялу, под которым лежат тесть с Игнатом. Малыш причмокивает во сне и бормочет «оз, ооз, мооз, соник». Хихикает, смеется… Тесть начинает похрапывать. Я выключаю телевизор и стою минут пять в темноте.
Жду, пока глаза привыкнут.
Потом иду в коридор, осторожно выхожу в подъезд. Собираюсь пойти в супермаркет поблизости, купить Игнату обувь – мы уже мерили, подошло, были бы деньги тогда. Игрушек еще. Не к Новому году. Сейчас. Закрываю двери, спускаюсь на десять ступенек и останавливаюсь, чтобы взглянуть в междуэтажное окно. В стекле отражаюсь я. Сын мой, не бойся…
Какой я? Крупное, надменное, усталое лицо. Уголки губ чуть вниз. Жестокое, равнодушное лицо. Ничего общего с тем ангелом, что пускает сейчас слюни на подушку в детской. Хотя есть кое-что. Нос. Глаза. Губы такие же…
Постепенно черты Игната начинают проступать в том лице, что я вижу перед собой.
Долго смотрю ему в глаза. Потом отворачиваюсь и иду в магазин.
За слоником.
И МЕРТВЫЕ ВОССТАНУТ
Он был примерно на две головы выше меня. Я смотрел на него, задрав голову. Но это не имело значения, потому что он все равно стоял, а я сидел на скамье в парке. И если бы даже он был ниже меня, мне все равно пришлось бы задирать голову. На нем был теплый – чересчур теплый для конца мая в Кишиневе – костюм, белая рубаха, и у него был портфель. Ясно. Какой-нибудь проповедник сраный. Я хотел было послать его подальше, но у меня не было сил. Я просто сидел и моргал, глядя на него, и чувствуя, как в моих глазах собираются слезы. Так всегда на другой день, если перепьешь. Я попробовал приподнять бутылку с пивом, – два литра, – но у меня ничего не получилось. Он заботливо помог мне придержать пузырек, и нацедил в пластмассовый стаканчик пивка. Я жестом поблагодарил и выпил.