– Счастье от того, что наконец-то родился, – делился кто-то на вечеринке.
– Сознание того, что выполнил долг, – даже сказала подруга жены за чаем.
– Ликование! – брякал кто-то в кафе.
Так или иначе, но рады были все. Я оказался моральным уродом. Потому что единственное чувство, которое пришло ко мне с рождением Игната, был страх. Гадкий, парализующий, от которого давление поднимается до горла. Он не покидает меня с тех пор ни на минуту. Я боюсь за него, за этого ребенка. Мне жаль его – мир жесток и несправедлив. Сколько детей страдали в нем? Я мысленно терял своего ребенка на войне и в глобальных катастрофах. Я понадеялся было на Бога, но потом вспомнил, что разве Бог вмешался хоть раз? Войны, голод, жестокость, зверства. Сотни тысяч ублюдков творят ужасные вещи и умирают в теплой постели. Рядом со своими детьми.
– Расплата грядет в другой жизни, – сказал мне знакомый.
Я подумал, но не успокоился. По-моему, решил я, это сказки, которые придумали те, кто виновны, – чтобы расплата их не постигла. В общем, я перестал верить в Бога, когда родился Игнат. А когда через две недели Света собрала вещи и уехала, я про него, Бога, просто забыл. Некогда было.
xxx
Я смотрю на Игната и плещу ему воды на спину. Он морщится, но молчит. Я заставляю себя улыбнуться и смотрю в зеркало на недельную щетину. Встряхиваю пену напрасно – все равно почти ничего не выходит – и тру лицо мылом. Баллон надо бы выкинуть, но тогда будет ясно, что нет пены для бритья. С баллоном ванная выглядит респектабельнее.
Бреюсь. Игнат, конечно, берет старую бритву, из которой я специально вынул лезвие, и водит по лицу. Оно у него гладкое-прегладкое. Кажется, прикоснешься – и поранишь… Я сжимаю зубы и велю себе заткнуться.
Сын мой, не бойся.
Я твержу себе это, как молитву когда-то. Как мантру. В кино про индейцев, Гибсона, что ли, которое недавно брал на диске, старый вождь говорит напуганному взрослому сыну: сын мой, не бойся. Я, кажется, понял, о чем он. Сын мой, не бойся, потому что если нам суждено умереть, то мы умрем: в таком случае наше дело обставить все так, чтобы мы протянули как можно дольше. Сын мой, не бойся. Я говорил это мальчику десятки раз, пока не понял, что вовсе не Игнату это говорю. Я себя прошу не бояться. Потому что, если он увидит во мне страх, увидит, что я боюсь, – то все. Нам конец. Обоим. Игнат роняет бритву в большую пустую ванную и говорит «ой». Испуганно глядит на меня.
xxx
– Сын мой, – мягко, но твердо стараюсь говорить я, – не бойся.
– Мооз, – говорит он, успокаиваясь.
– А как же, – говорю я.
– Игусики, – говорю я.
– И соник! – кричит он.
В дверь звонят, и я не успеваю справиться с собой.
Вздрагиваю.
xxx
Денег катастрофически не хватает на все, особенно – на коммуналку. Слава богу, у Игната своеобразные предпочтения в еде. Обожает макароны и пельмени. И то и другое дешево. Фруктов не ест. Единственная статья расходов – соки, которые он привык пить перед сном. И коммуналка. За квартиру в этом районе, в который мы съехали из прежнего – там было гетто, если называть вещи своими именами, – я плачу две трети зарплаты. Можно вернуться, но я решил, что ребенок не должен видеть все это дерьмо. Драки, коммуналка, туалет на пять квартир, самогонный аппарат на первом этаже и зарешеченное окошечко в квартире на третьем. Постучишь – откроют, протянешь деньги – бросят пакетик. Иногда с травой, иногда с чем-то покруче.
Еще треть зарплаты – еда и сок. За детский сад я одолжил.
А ведь нужны еще и вещи. И лекарства иногда.
И ботинки ему, с досадой вспоминаю я. Зимние ботинки. В старых уже не походишь.
– Мооз, – напоминает Игнат.
– И игрушки, – вспоминаю я.
– Игусики, игусики! – подтверждает он, радостно улыбаясь.
– Тебе не надоест говорить одно и то же, малыш? – улыбаюсь я.
– Тие ни нест аарить ано итоси маыш, – неумело повторяет он слишком длинную фразу и возвращается к главному: – Мооз, игусики!
– Конечно, – говорю я, освобождая лицо от щетины.
Издалека кажется, будто я стираю с розовой маски серый налет. Вижу плохо, поэтому бреюсь все равно на ощупь. Игнат роняет бритву, я наклоняюсь, чтобы подобрать ее, успокаиваюсь, и тут раздается звонок, от которого я вздрагиваю.
Я иду к двери и, выключив свет в коридоре, кошу в глазок.
На лестничной клетке стоит человек в форме.
xxx
– Звонят из газеты, – говорю я. – Местный филиал «МК».
– Чего хотят? – спрашивает Олег.
– Проводят опрос.
– Задолбали своим опросами! – довольно говорит он, потушив «Мальборо» о край стола. – Каждый день.
– Если бы они не звонили, ты бы обиделся, – говорю я.
– Да ладно, – кокетливо тянет он, но нам обоим понятно, что да. Обиделся бы. – Ну, что там за вопрос? – торопит он меня. – Мне еще подводки к сюжетам писать.
– А гражданство какой страны вы бы хотели получить вдобавок к молдавскому? – читаю я по бумажке.
– Никакого. По слогам им зачитай, – самодовольно улыбается он, – ни-ка-ко-го! Я наш молдавский паспорт ни на какой не променяю!
Я иду к своему рабочему месту секретаря телекомпании и диктую в трубку:
– Никакого. По слогам запишите. Ни-ка-ко-го. Я наш молдавский паспорт ни на какой не променяю. Он меня вполне устраивает! Подпись – Олег Новиков, автор и ведущий программы «Дисбаланс».
– Ну, еще бы, – говорит после короткой паузы – видимо, записывал – журналист. – Будь я личным журналистом нашего президента, я бы тоже свое гражданство ни на что не променял! Хорош Новиков! Он небось забыл, когда последний раз через общий зал аэропорта шел или ехал за границу за свой счет, а не в делегации.
– Лоринков… – устало говорю я.
– Да? – говорит он.
– Ты же знаешь, что мне не нужны неприятности.
– Какие это? – дразнит меня он.
– Разные, – кратко отвечаю я.
– Ну да, – язвит мой собеседник, мы с ним учились когда-то вместе, – все мы когда-то были неплохими парнями, но нас испортила закладная на дом.
– Совершенно верно, – говорю я. – Только меня испортил ребенок, а не закладная. Закладной у меня нет. Как, впрочем, и дома.
– Извини, – говорит он, помолчав, но я уже кладу трубку.
Иду выпить чаю в большой кабинет, где отдыхают операторы, журналисты и водители. Посидел, поговорил. Разговоры здесь только об одном. Кто, как и куда уехал, кому повезло с визой, кто перебрался в Россию, а кто в Италию и кому повезло попасть в Штаты. Бегут, бегут, бегут. Бегут все. И у нас тоже – водители, журналисты, операторы…
Впрочем, все они по штату – редакторы. На ТВ столько же редакторов, сколько в Чечне бригадных генералов. Люди телевидения.
Мне тоже предлагали делать сюжеты, но я отказался. Человек, который работает 6 часов и получает 100 долларов, зарабатывает больше человека, который работает 12 часов и получает 120 долларов. Конечно, я так не сказал. Объяснил, что хочу больше времени уделять ребенку.
Тем более что я и правда хотел уделять время ребенку.
xxx
– Верона, – удивительно ясно, как будто из-за спины, сказала она.
– А, – сказал я, – там, где Ромео и Джульетта.
– Вечно ты выдумываешь, – сказала она.
Больше мы не разговаривали. Вот уже два с половиной года. Света уехала вроде как на заработки в Италию, но уже через несколько месяцев вышла замуж за хозяина виллы, которую подрядилась убирать. Необычайное везение. Впрочем, ей всегда везло. Уезжала она, конечно, на год-два. Заработать денег, обустроиться и вызвать нас с Игнатом. Пункт три из программы вычеркнут, думаю я.
«Миграция рабочих рук и разбитые семьи. Двадцатитрехлетняя молдаванка, уехавшая в Италию на заработки, отказалась от своей прошлой семьи ради будущего с новым мужем», – мысленно пишу я подводку. Смешной был бы сюжет. Только таких сюжетов у нас стараются не показывать. В Молдавии все хорошо, а некоторые отрицательные моменты стоят того, чтобы их замолчали. Ради страны. Вы ведь любите эту страну? Не знаю. Наверное.