Прохождение службы: Московский фронт – 21.6.41–18.5.43. Брянский фронт – 6.6.43–9.5.45. I Белорусский фронт.
Правительственные награды. Медаль «За боевые заслуги» – 17.2.44. Орден «Красная Звезда» – 31.8.44. Медали «За оборону Москвы» – 1.5.44. «За взятие Берлина» – 5.45. «За освобождение Варшавы». «За победу над Германией» – 9.5.45.
Ранения и контузии в период Великой Отечественной войны. Легко ранен в грудь в октябре 1943 г.».
Вот и все. Все! Легко ранен в грудь.
Сверху на каждом листке книжки написано: «Красноармейскую книжку иметь всегда при себе. Не имеющих книжек задерживать».
Наградные листы я разложил в хронологическом порядке и стал читать – внимательно. Не торопясь. Читал их в первый раз в жизни. И не торопился, кажется, тоже
– впервые.
Январь сорок пятого. Вверху на листе– портрет Сталина, по сторонам знамена, в дубовые ветви вплетены орденские ленты. Внизу, под текстом благодарности, – солдат держит древко знамени, оно реет на ветру, на пилотке звезда, рука указывает вперед, за спиной развевается плащ Георгия Победоносца, за солдатом дым пожарищ, наступают наши танки, следом бегут другие солдаты, а некоторые лежат. Лежат неподвижно на поле боя. Но это, видно, враги.
«Тов. старший сержант Яворский Александр Александрович. Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина от 17 января 1945 года Вам объявлена БЛАГОДАРНОСТЬ за отличные боевые действия при овладении столицей союзной нам Польши городом Варшава – важнейшим стратегическим узлом обороны немцев на реке ВИСЛА. Командир части № 31436 подполковник Ухальцов». Подпись, широко размашистая, вверх устремленная. Полевая печать войсковой части.
Второй лист. Сверху рисунок тот же – Сталин в знаменах, лентах и дубовых листьях, – а под текстом – три острые иглы кирх, руина стены с вывеской «Otto Wirhenih» (написано готическим шрифтом), обломкизданий, падающие столбы линий электропередач, поверженные немцы, над ними – наши солдаты с винтовками наперевес, впереди мчится танк – экипаж у башни, винтовки изготовлены к бою.«Тов. старший сержант Яворский Александр Александрович. Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина от 11 февраля 1945 г. № 274 за овладение городами ДОЙЧКРОНЕ и МЕРКИШ-ФРИДЛАНД – важными узлами коммуникаций и сильными опорными пунктами обороны немцев в Померании всему личному составу нашего соединения, в том числе и Вам, принимавшему участие в боях, ОБЪЯВЛЕНА БЛАГОДАРНОСТЬ». Печать и подпись те же.
Третья благодарность – на таком же листе, как первый. Точь-в-точь.
«Товарищ ст. серж. Яворский Александр. Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза товарищ Сталин приказом от 14 февраля 1945 года объявил Вам благодарность за отличные боевые действия в боях за овладение городом ШНАЙДЕМЮЛЬ».
И этот краткий текст подписал своей размашистой рукой подполковник Ухальцов. Довелось ему сделать это еще только однажды: 7 марта его подпись взлетает вверх на листе с благодарностью «за овладение городами Голлнов, Штепенитц и Массов – важными опорными пунктами обороны немцев на подступах к Штеттину». На других листах подписи Ухальцова нет. Убит? Ранен? Контужен?
Последний наградной лист, самый главный и самый краткий, – «за взятие г. Берлина» – подписан так же крупно и весело, как делал это подполковник Ухальцов, но уже другим командиром части – инженер-полковником Филипповым. Не привелось, видно, Ухальцову войти в Берлин. А может, и дойти не привелось до него.
На этом листе внизу рисунок такой: на переднем плане трое красноармейцев в касках, наставив вперед винтовки с примкнутыми штыками, чуть заметно улыбаются. Рядом – моряк, вьются на ветру ленты его бескозырки. В небе наши самолеты, за воинами наши танки. А под ногами у солдат – развернутые знамена, и на первом полотнище надпись:
«Мы в битвах решали судьбу поколений,
Мы к славе Отчизну свою поведем!
Видно, не все наградные сохранились, потому что в книжку вписаны еще благодарности. За участие в страшной Орловской битве. Эта запись видна четко, прочие не разобрать.
Боже мой! Легко ранен в грудь. В сорок третьем. Вот и все.
А я на лугу возле Истры. Ночь, и над черной блестящей водой тоскливо кричит серая цапля. Вот опять ее пронзительный голос катится над рекой, даже во тьме быстрой. Истра. Стремнина. Стремление. Страсть. Стрела. Истрос – Іστρος, свежий, быстрый. Эллинское имя великой славянской реки. Истр – Дунай. Дунай, при переправе через который выжил дед, и друг его Колька получил Героя. Вот и я у реки родной, у черной реки времени, у реки быстрой. Мокрая трава по колено, белая дорога впереди, и тонкие пелены тумана, словно бесконечные марлевые бинты, тянутся лентами… Рвутся клочьями… И вот уж невечерняя заря занимается… И туман плывет, плывет туман серо-пегий…
Видно, я задремал, уронив на стол голову. Очнулся: ключ поворачивался в двери. Она открылась. И снова почему-то стало тихо. Я поднялся и вышел в коридор.
Мать стояла у самой двери, прислонившись к притолоке. Голова ее была опущена, так что волосы почти закрывали лицо. Она не двигалась.
Я взял из ее рук сумку, повесил на вешалку. Мать не шелохнулась. Я обнял ее за плечи – точно так, как всегда делаю, когда она плачет, – и повел в комнату, к дивану. Но она не плакала. Просто молчала и старалась на меня не смотреть. Она вообще никуда не смотрела. Я посадил ее на диван, она отвернулась и легла ничком, мимо подушек, лицом в ковер.
Я сидел рядом и медленно гладил ее по спине. В комнате стало уже темно. Наконец острые лопатки судорожно дрогнули, и она зарыдала. Это был не обычный плач. Она вся превратилась в рыдание. Я взял ее запястье. Пульс неровный. Ритм не просто сбит – сплошной хаос.
Через час под окном я увидел желтую машину реанимации. Все это время, держа мать за руку, я слушал, как на мосту, в пробке, сквозь серый дымный туман воет сирена. Но пробиться к нам все не удавалось.
Когда вошли врачи, она сама перевернулась на спину, привычные руки облепили ее датчиками, и никотинамид потек в вену по каплям медленно-медленно. Жизнь уходит гораздо быстрее. Врач, мрачный, как ворон, сидел насупившись, вводил лекарство и расспрашивал. Постепенно лицо его светлело, и вот он вздохнул с облегчением:
– Ну, на этот раз пронесло. Налаживается. На кардиограмме инфаркта нет, обыкновенный пароксизм мерцательной аритмии. Как сейчас? Сердце чувствуете?
– Как это?
– Ну, вы чувствуете, что у вас есть сердце?
– Конечно, – ответила она.
– Вы меня не понимаете. Здоровые люди не чувствуют. Будто его и нет вовсе. Чувствуете, что оно бьется?
– Нет.
– Ну, значит, все. Обошлось. Давление в норме, два часа не вставать. А то в обморок упадете. Понимаете, кровь вся к ногам – и вот. Нервничать вам нельзя. Феназепам – и спать до утра. Все.
Провожая их к двери, подтаскивая тяжелый ящик кардиографа, я спросил:
– И все-таки, доктор, отчего это?
– Ну, судя по тому, как давно был последний пароксизм, а также по тому, что написано у нее в выписке из клиники, что вы мне показали, у нее – конкретно у нее, заметьте, – это от нервов. Исключительно. Она ведь не пьет, не курит, в отличной форме, красивая женщина – поискать, в ее возрасте практически не встретишь: вес на целый пуд меньше роста, мышцы тренированные, живот плоский – да таких не бывает просто… Разве среди шоу-публики или спортсменок там…
Поняв, что несколько увлекся, врач резко закончил уже за дверью:
– Но что вы хотите? Дисфункция водителя ритма. Это серьезно. Беречь, беречь и беречь. Немедленно успокоить – я уж не знаю, что у вас там, – и пока острый период эмоциональных переживаний не пройдет, держать на феназепаме. Пустырник пусть пьет. А, пьет? Ну, следите, чтоб регулярно. Чуть что – немедленно вызывайте. Тут стесняться нечего. И дожидаться тоже. Опасно.
Когда я вернулся к ней, она лежала так же, на спине, и ее слишком светлые, спокойные и пустые глаза смотрели мимо.