А старик уже въедливо заскрипел:
— Что это ты вредничаешь, молодой человек? Чем тебе не угодили извозчики? Может, мамаша когда посылала тебя на шоссе собирать лошадиный навоз перед вашей хибарой, и с тех пор у тебя против них зуб? Ничего, голубчик, зато сейчас тебе в нос шибает бензином от твоего автомобиля, а это такое же дерьмо, только ты его не хочешь замечать.
Эриху не пришлось отвечать, его приятели встретили дружным одобрением отповедь старого кучера, а девушки от «Максима», конечно, наслышанные о Железном Густаве, поспешили шепнуть своим кавалерам, какое положение занимает здесь этот чудак. И только брюнет желтушного вида и тучного сложения, который, в отличие от других, сохранил еще способность соображать, тонко усмехнулся. Старинный друг и покровитель Эриха, видно, знал, что предубеждение против извозчиков у него не просто пьяная блажь…
Но даже от искушенного юриста и пройдохи депутата ускользнула растерянность Эриха, его испуг. Даже он не догадался, что здесь, за одним столом, сидят отец и сын; и борьба между ними продолжалась все так же незаметно для других…
Бокалы до краев наполнились шампанским. По излюбленному обычаю времен инфляции к выпитым за столом бутылкам кельнеры стали незаметно подставлять пустые, чтобы при расчете себя не обидеть. В девяноста пяти случаях из ста этот трюк им удавался…
Стаканы, сшибаясь, звенели, девушки визгливо смеялись, поднося ко рту бокалы, ибо коренастый господин в смокинге и с моноклем в глазу, с иссеченной шрамами физиономией бульдога постучал бутылкой о край ведерка со льдом. Цвет преуспевающего делового Берлина приступил к празднованию оккупации Рура, — господин в смокинге возгласил:
— Друзья! Уважаемые дамы! Глубокоуважаемый извозчик! Выпьем за то, что мы собой представляем: за юность!
Все выпили.
— Выпьем и за то, что мы любим, — за привольную жизнь, со всем, что мы под этим понимаем.
И он так чувствительно ущипнул свою даму за лилейную шейку, что та тихонько взвизгнула.
Все снова выпили.
— Выпьем же и за то, чего мы себе желаем, — чтобы распроклятое правительство Куно сломало себе на Руре шею и чтобы наша взяла! И как можно скорей!
Все, смеясь, выпили, и только господин адвокат тонко улыбнулся. Такие речи в общественных заведениях он считал неуместными.
— Ну, а теперь, достоуважаемый возница, — возгласил господин с моноклем, — угостите нас анекдотцем из своей жизни. Вы, должно быть, всего навидались!
Видать-то я кой-чего видал, — подтвердил Густав Хакендаль. — Только когда мне случается выпивать в компании таких шибко грамотных господ, с моноклями, да с пухлыми бумажниками, да вы еще ими швыряетесь, как вон тот молодой человек, — это чтобы кельнеры сразу же наточили карандаши и давай побольше к счету приписывать, — тут у меня от уважения язык к зубам примерзает, и я, старый дуралей, сколько ни ломаю башку, ни за что не раскумекаю, как это ваша братия такие деньги загребает, когда я и на маргарин не наскребу — сдобрить матери сухой хлеб…
— А ты бы поменьше пил, луженая глотка!
— Когда я такое вижу, — продолжал Хакендаль, тыча пальцем в молодого Хакендаля, у которого глаза так и бегали, и он, едва взглянув на отца, тут же отводил их прочь… — Ведь вот же совсем молодой человек, говорю я себе, и как это у него получается! Он, конечно, грамотный молодой человек, но с грамотой сейчас не наживешь богатства! Вот я и спрашиваю, как ему удается? Я бы на его месте давно угодил в тюрьму.
Эрих крепко стиснул губы и грозно воззрился на старика. Но, встретившись с ним взглядом, отвел глаза…
Кое-кто за столом запротестовал:
— Заткнись, старый хрыч! Мы здесь не сиропчик хлещем, чтобы выслушивать твои дерзости!
— Старик просто завидует!
— Нет, у меня просто не хватает ума! — возразил Хакендаль. — Стар да глуп, безо всякого понятия! А все-таки хотелось бы понять! Раскумекать, что к чему…
— Этого вам ни за что не понять! — заявил господин с моноклем. — С этим нужно родиться. Вот у господина, о котором вы говорите, это в крови…
— Ну, ясно! Родиться с этим мне не пришлось. А иначе я, старый хрыч, не валял бы дурака перед вами, молодыми ослами.
Одобрительный смех.
— Но понять эту механику мне бы хотелось.
— Что вы, собственно, хотите понять?
— Что, собственно, значит шибер? Теперь только о них и слышно. А я никак в толк не возьму: ну как это шиберы деньгу зашибают? Вот я, скажем, хоть в лепешку расшибись, а ничего такого у меня не выйдет. Может, тот молодой господин — я спрашиваю со всем моим уважением, — может, он и есть такой шибер?
И он показал пальцем на своего сына Эриха.
Все вокруг смеялись (исключая Эриха Хакендаля), и даже девицы скалили зубы. В кабачках времен инфляции зваться шибером считалось почетным. Поговорка: «Деньги не пахнут!» — была первым и высшим символом веры для многих.
— Еще бы он не шибер! — отозвался господин с моноклем. — Он, если хотите, сверхшибер. Он так быстренько вас пришибет, что вы и оглянуться не успеете.
— Не скажите! — возразил Хакендаль. — Может, и не сразу, а я уж все разберусь, что к чему. Молодой человек, — обратился он в упор к сыну, — сделайте милость, уважьте старика. Объясните мне, как вы обираете дураков…
— Я… — с апломбом начал Эрих. Он схватил свой бокал. — Кстати, по-моему, здесь скука смертная. Едемте куда-нибудь в другое место!
— Ничего у вас не выйдет, молодой человек, разве вы не слышите на улице полицейские свистки? Вам будет куда как неприятно очутиться в Алексе. Другое дело я, простой извозчик…
— Хакендаль! — обратился к Эриху господин с моноклем. — Давайте уважим старика! Почему не показать ему, как делаются деньги! Кстати, у меня кое-что припасено для вас!.. — Сунув руку во внутренний карман смокинга, он вытащил записную книжечку, изрядно засаленную для такого элегантного мужчины. — Где же это? — бормотал он, листая исписанные странички.
— Оставьте меня в покое! — огрызнулся Хакендаль. — Я считаю все это сущим идиотством…
— Давай, давай, милок! Покажи, как шиберы деньгу зашибают!
— Советую быть поосторожнее, вас слушает много ушей! — ласково предостерег адвокат, понизив голос.
— Очень вас прошу, уважьте старика! — настаивал Хакендаль-старший.
И с такой же настойчивостью поддержал его господин в смокинге.
— Не вижу тут ничего особенного! Кто нынче и чем не промышляет! Смотритель туалета — кокаином, мать — дочерью, дочь — шелковыми чулками в универмаге, все зашибают деньгу на чем придется. У меня и в самом деле есть кое-что для вас, Хакендаль! Даю четыре вагона Силезии по тридцати шести!
— Да перестаньте же, Бронте!
— А что это такое — Силезия?
— Понятия не имею! Возможно, картошка. Это знать не обязательно. Так как же, Хакендаль?
— Даже знать не обязательно? Вот здорово! — восторженно ахнул старик.
— Оставьте меня в покое! — заорал Хакендаль. — Говорю вам, я не в настроении!
— Не хотите, не надо, — отступил Бронте и уже спрятал было книжку. Но тут маленький юркий человечек, сидевший за их столом, вдруг подал голос:
— Минутку, Бронте! У вас четыре Силезии — тридцать шесть, а у меня два по тридцати!
— У вас два вагона Силезии по тридцати, а у меня два по тридцати шести!
— У вас два по тридцати шести, а у меня два по тридцати с половиной!
— У вас два по тридцати с половиной, а у меня два по тридцати пяти с половиной!
Через стол, уставленный бутылками и бокалами, перебрасывались они этими кабалистическими формулами. Все уставились на них, разинув рты. За соседними столиками оглядывались, смеясь, но постепенно смеющиеся лица становились почтительно серьезными. Было ясно, что здесь делаются дела, а дела были непререкаемым божеством…
— Я бы не советовал, — вставил адвокат, слабо улыбаясь. И, обращаясь к Эриху: — Ты совершенно прав, сын мой!
— Так значит вот как делаются деньги? — дивился старый Хакендаль.
— У вас два вагона по тридцать два с четвертью, — надрывался тот, что с моноклем. — А у меня два вагона по тридцать четыре с половиной.