ИЗ ТЕТРАДЕЙ ЯКОВА ФОМИЧА. «Старые времена. Тканье кисеи было ремеслом джентльмена. Ткачи всем своим видом походили на офицеров в высшем чине: в модных сапожках, гофрированной рубашке и с тросточкой в руке они отправлялись за своей работой и иногда привозили ее домой в карете (Кромптон). Но — техника. Первым толчком явилось изобретение Вильяма Ли, священника из Ноттингема, 1589 (брошюра XVIII века). Вязальный станок состоял более чем из 200 частей, сделанных кузнецом, столяром и токарем, количество спиц доходило до 100, каждая действовала одновременно, и помещались они на стальной раме (петиция Карлу II). Поток изобретений: летучий челнок Кея (1735), прялка Дженни Харгревса (1765), механический ткацкий станок Картрайта (1790) и т. д. Промышленность. Брат Ли, взявший в свои руки все дела после его смерти, вернулся в Англию. Этим самым в Лондоне установился центр промышленности, которая настолько быстро развивалась, что уже в середине XVII века во всей Англии насчитывалось 660 станков (сэр Джозайя Чайльд, „Рассуждение о торговле“ (1670). Следствия. Я слышал, что в промышленных округах Йоркшира все больше проявляется отчаянная нужда и бедность (лорд Оклэнд). Когда машина постепенно овладевает известной сферой производства, она производит хроническую нищету в конкурирующих с нею слоях рабочих. Когда переход совершается быстро, ее действие носит массовый и острый характер. Всемирная история не знает более ужасающего зрелища, чем постепенная, затянувшаяся на десятилетия и завершившаяся, наконец, в 1838 г. гибель английских ручных хлопчатобумажных ткачей (Маркс, „Капитал“). Бесконечной жестокости хозяев по отношению к рабочим нет примеров в летописях тирании и насилия, ибо ткачи едва-едва зарабатывали себе на хлеб, и масса семей влачила самую жалкую нищенскую жизнь (дневник Роуботтома, ткача из Ольдгема). Начало. Джентльмены! Ваше время взяться за любопытные изобретения, отобравшие работу у бедняков… От солдата, вернувшегося к своей жене и плачущим сиротам (анонимное письмо к „мистеру Бенджамену Эрбгауз, члену парламента от Хидена“)».
Шлагбаум был закрыт. Герасим притормозил, остановил машину; выключил зажигание.
Брус в белую и красную полосу перед самым капотом; монотонное мигание фонарей: левый, правый, снова левый, снова правый… Герасим посмотрел в одну сторону, в другую; поезда не было видно.
Рельсы, рельсы, рельсы…
Оборвал себя: не отвлекайся. Как бы тебе этого сейчас ни хотелось. Соберись, ты должен подвести итоги.
Новые итоги! Совсем новые…
Ну что ж! Семинаром все закончилось… В течение какого-то часа после своего выступления он убедился, что все двери для него одновременно захлопнулись. Видно, этого только Вдовину недоставало, еще одного — чтобы принять четкое решение, начать действовать всерьез и перекрыть последние возможности, последние лазейки, последние дырки, которые Герасиму еще удавалось использовать для своей работы… Едва успел ампулы с кобальта выцарапать! Вдовин обставил все очень аккуратно, он действовал в интересах истины, он защищал академическую честь и государственную казну от самозванца, от авантюриста, он боролся за эффективность, за что-то там еще… Ни тебе установок, ни людей — ничего. И в заключение этот ход с Назаровым; для надежности. Ну, сам-то ход так себе, невеликого значения событие, подумаешь; бывает. Но по нему ясно, что Вдовин в самом деле решил все окончательно.
Попытка поговорить со Вдовиным… Как это в голову пришло? Экспериментатор… Вот так-то! Он хотел измениться, стать другим, не таким, как эти люди, Вдовин и прочие, отойти от них, оторваться, у него вроде иные, отличные от них, начались уже и мысли и поступки, — но необходимость в контактах с ними была посильнее его намерений, разорвать эти связи оказалось практически невозможно, И — чтобы по ступать по-своему, делать новые свои дела, он должен — обстоятельства вынуждали его — обращаться за помощью, с просьбами туда же, ко Вдовину! Без Вдовина, которым Герасим быть не хотел, он не мог стать не Вдовиным. Парадокс… Неприятно. Ему было неприятно в разговоре со Вдовиным выдерживать тот небрежный, иронический тон избранных, который принят стал в этой среде для этих целей еще до того, как Герасим закончил университет и вступил в нее, тон, который он с восторгом когда-то усвоил, казалось, навсегда, поверил (заблуждение не только Герасима), будто в этом есть что-то естественное и даже традиционное; и вот о дорогих ему делах, с новым своим отношением к ним, — Герасим говорил в той же манере! Прикидывался. Маскировался. Напрасно! Вдовин — в ответ — о вариантах тематики… потом перешел на ВАК: что-то нет утверждения Герасимовой докторской, все ли там в порядке… затем упомянул о возможностях трудоустройства… Герасим и не ответил ему, как следовало! Опешил… Сгорал со стыда… Не думал никогда оказаться в такой роли, а оказавшись — не мог представить себе, что с ним, да, с ним это происходит, что это все в действительности…
До сих пор были только сигналы, тревожные сигналы об опасности. Теперь пришла сама угроза, выраженная прямо, явно, точными словами.
Была ли она реальной? Да. Перед ним опустили шлагбаум.
Герасим не мог продвигаться вперед в работе — ни с моделью, ни с очисткой. Это было главное. А к тому прибавлялось и многое другое… Он вообще не мог двигаться вперед! Шлагбаум!
Институтская буфетчица на все претензии к ней отвечала: «Я-то себе работу найду! А вот у вас лаборатория сгорит — вы куда пойдете?» Не то чтобы она была права абсолютно! Но и не была не права совсем…
Он мог теперь только терять… Жалко? Конечно, жалко. Да ладно… Эфемерные ценности. Машину — продать… Хотя и машину, черт возьми, жалко! Он к ней привык.
Герасим посмотрел еще раз, — поезда все не было; открыл дверцу, вышел. Шагнул к бело-красному брусу, положил на него руку.
Дерево как дерево… Усмехнулся. А не пускает!
Герасим вспомнил, как считал пустым шумом разговоры О вдовинском давлении на ребят Элэл. Похоже думал и о происходящем на Яконуре… Что это у него, вправду! — запаздывание… Нет, все кругом было серьезно.
При том, какое место занимала в его жизни работа, — теперь получалось так, что он не мог делать ее дальше. Да и все, что удалось ему сделать, должно было остаться незамеченным, неоцененным; вероятно, и начисто пропасть… А он хотел делать свою работу. И хотел — разве это не свойственно человеку? — чтобы сделанное им и стало полезным, и — было замечено.
В прошлой своей жизни он привык непрерывно вырастать из своих одежек, его профессиональное продвижение было уверенным и быстрым; едва старая форма начинала трещать по швам, его уже ждала новая: следующая по восходящей линии задача и все, что к этому, — положение, престиж… Теперь он вынужден был (в лучшем случае) стоять на месте. На самом-то деле он продолжал расти, он успевал, ему следовало перейти в следующий класс, — а его оставляли на второй год…
Естественный ответ на несправедливость — обида.
Обида, обида!
Показался поезд. Герасим пошел к машине. Сел, захлопнул дверцу; включил зажигание. Он торопился к Снегиреву.
Поезд прошел. Шлагбаум не открылся. Герасим заглушил мотор.
Остановка!
Тогда тоже была остановка, — когда ему враз открылось такое важное для него, когда он вспомнил о кобальте… Но тогда он сам остановился, чтобы собраться с мыслями. Теперь его остановили… Едва успел он подумать: вот светят стержни на его яконурские ампулы, любимая пишет, что любит, ребята его приняли, модель должна получиться, у него есть настоящее, будет будущее, он победитель!
Шлагбаум не открывался.
Обида, горечь…
Герасим посмотрел в зеркало: целый хвост уже за ним…
— Профессор Савчук, — сказал Свирский, — но мы же видели, что очищенные стоки почти не отличаются от яконурской воды!
— По цвету, — сказала Ольга.
— Хорошо, по цвету. Тоже немало! И по химическому составу нечто совершенно иное, а? Или вы предпочли бы, чтоб комбинат прямо сливал в озеро свои отходы, безо всякой очистки?..