Итак, вступив в свой последний возраст, Снегирев задумал повернуть свою судьбу. Решение обосновалось ощущением необходимости. Это не были жесткие обстоятельства того периода его работы, когда ему говорили «сделай», и нельзя было не сделать; не были это и условия успешности следующего периода, того времени, когда он удерживал ведущее положение в своей области исследований. Теперь необходимость выступала в новой форме, третьей, какую он узнал за свою жизнь. Снегирев мог подчиниться ей, мог и сделать вид, что не замечает ее или что его это не касается; но последние две возможности он рассматривал лишь гипотетически: необходимость была сильна, глобальна и в то же время — была личной.
Воспользовавшись случайно возникшим в лаборатории разговором (обсуждалась статья на экологические темы в популярном журнале), Снегирев попытался перевести его на возможности радиационных методов. Его не поддержали, — статья обсуждалась горячо, но так, будто, по впечатлению Снегирева, речь шла о шансах футбольной команды, а не человечества; или о чем-то таком, что делается на другой планете. Снегирев еще переживал по поводу первой неудачи, когда вдруг лаборатория подверглась налету группы энергичных людей из отраслевого КБ; они были озабочены очисткой отходов своих предприятий; Снегирев вел с ними долгие переговоры, он понимал: вот здесь можно что-то сделать. Гости кивали головами, записывали; во второй раз они не появились. Снегирев ломал голову: что же им было нужно, зачем они приезжали? Это была в его жизни встреча еще с одним явлением из тех, какие он затруднялся понять…
Наконец, через друзей, Снегирев связался с крупным институтом, где его предложениями заинтересовались. Там выделили трех сотрудников, удалось сагитировать и кое-кого из своих; работа началась. Контакт был хороший, — хотя, конечно, бесконечные звонки, сложные договоренности отнимали много времени, а дело подвигалось не совсем так, как задумывал Снегирев, он привык к иным темпам и масштабам… Первые эксперименты закончились успешно. На продолжение запросили не так мало и не так уж много. Бумаги ушли — и завязли где-то. Поговаривали, что, видно, мало все же просили, несолидно..
Снегирев пожимал плечами. Получалось так: с одной стороны, все знают о проблемах с водой, все о них говорят; с другой стороны, люди, предлагающие метод очистки, не могут найти, кому он нужен. Всегда Снегирев готов был исполнять разнообразные дополнительные обязанности, которые на него накладывало его положение, — пусть они отрывали его от главного, но в них присутствовал определенный смысл; а тут выходило нечто странное, ему непонятное, с самого начала нелепое…
Люди Снегирева отправились по министерствам, по главкам. Когда возвращались, рассказы их начинались с того, что все их встречали очень приветливо; но каждый отсылал к другому. Открывая новую дверь, надо было объяснять все с самого начала… Под конец снегиревские послы попали в такой кабинет, в котором им ответили, что они напрасно беспокоятся, все давно в порядке; развернули перед ними некий координационный план и продемонстрировали в нем строчку, где записана их лаборатория с этой темой. Что в порядке — оставалось, однако, неясно, и причин для беспокойства едва ли оказывалось меньше. Кто включил Снегирева в план, каким образом, почему Снегиреву ничего не известно? Не сделано ли это для галочки? Как заполучить людей, чтобы выполнить работу?
Снегирев обратился к Старику. Это было не в правилах Снегирева, но и ситуация складывалась необычная. Старик принял его хорошо. Люди Снегирева составили пространное, обстоятельное, вежливое письмо на Усть-Караканский комбинат, с обращением к директору по имени-отчеству. Там были только предложения, никаких просьб. Старик одобрил и подписал.
Ответ пришел не только без имени-отчества Старика, — а ведь все-таки Старик, можно было бы уважить! «На письмо номер… от такого-то числа… сообщаем…» Дальше официально и довольно резко говорилось, что вопрос о целесообразности привлечения лаборатории Снегирева к разработке очистных методов будет рассмотрен, о решении вопроса он будет извещен; подпись: Шатохин.
Снегирев успел перехватить это письмо; не мог допустить, чтобы оно попало к Старику.
Снегирев почувствовал, что его постепенно втягивает в такие отношения — с людьми, с организациями, с обществом, — в каких он не мыслил никогда оказаться! Он не хотел бы признавать факта существования таких отношений в принципе; и уж совсем не представлял себе — себя в подобном положении… Все это было противоестественным по самой своей сущности — не в ладах со здравым смыслом, несоответственно тому, что закладывалось в основу. Тем не менее такова была реальность! Или, по крайней мере, часть ее. Эти отношения существовали в действительности. Выходит, он не хотел ее знать. Однако он не мог и закрыть на это глаза: он уже находился теперь в таком, невероятном для него прежде, положении, которое нельзя игнорировать, оно диктует свои условия, — уже находился! Впервые во взаимодействии Снегирева с внешним миром появилось нечто, отчего он ощутил себя в чужой роли; она была ненатуральной для него как для гражданина, члена общества, непривычной была она Снегиреву и как специалисту, человеку своей профессии. Прежде его искали — не Снегирева лично, нет, но его готовность работать, знания, квалификацию, трудоспособность; вызывали, объясняли задание, указывали на важность и срочность, давали понять, что не сделать нельзя, он видел одновременно во всем этом и знак уважения к нему и доверия; он был нужен! Теперь же он сам предлагал себя — и никто не брал… А ведь проблема не была менее важной, чем та, тогда!.. Что происходило? Ему намекали, что он лезет не в свои дела… Он превращался в назойливого неудачника; в изобретателя вечного двигателя…
Нельзя утверждать, что предыдущая жизнь Снегирева была свободна от переживаний. Их было достаточно… Но теперь он вступил в новый трудный период.
Он заметил, что на какие-то вещи стал реагировать иначе. Многое, совсем недавно еще важное для него, отошло на второй план, уже не волновало. Взять хотя бы письмо, которое он получил вчера, — относительно Морисона…
Может, спрашивал себя Снегирев, его неправильно понимали? Он, возможно, делал неверные шаги… А Старик и Элэл? Старик поддержал Снегирева, но ограничился тем участием, о каком Снегирев его просил; Элэл, мнение которого всегда было для Снегирева первостепенным, отнесся к его затее скептически. Хотя обычно Элэл поддерживал все новые идеи. Не смутило ли его, что здесь явно прикладная работа? Но Снегирев настаивал на общественной активности, а не утилитарности; он смотрел вперед, как и положено человеку науки, а не выискивал мелкие эпизодические заказы! Были коллеги, которые одобряли Снегирева. Но и на их мнение он не мог опереться! В существе этого дела они мало разбирались, загруженные своими профессиональными проблемами; вполне вероятно, они просто из вежливости говорили ему приятное — хотя он не навязывался им — или, не исключено, из жалости, считая, что он взялся за эту работу, перестав выдерживать соревнование своей области… Ну а те, кто приходил к Снегиреву — и кого он заворачивал? Да, многое в них настораживало Снегирева и даже пугало; и сверх всего существовало еще нечто, для него решающее: в любом случае эти люди не выдерживали сравнения с теми, кто был его товарищами по исследованиям в первые годы…
Визит Герасима много значил для Снегирева.
Он всматривается в Герасима. Вот их уже двое. И потом — он надеется жить долго; но не вечно же… Этому молодому человеку не страшно передать то, к чему пришел… Да, и об этом ведь надо думать, никуда не денешься… Только бы не ошибиться! Может, удача в твоей жизни. Может, мало о человеке знаешь… Всматривается.
Еще — разговор о Морисоне.
Есть известие, и фантастическое и банальное одновременно. Будто бы на лекции в Штатах он представил свою модель. Это — фантастическая сторона события. Подал ее со всеми возможными эффектами, как фокусник, словом, в обычной своей манере, — это сторона банальная. Пишет человек, который на лекции присутствовал. Нет, по существу-то, к сожалению, ничего; человек этот не специалист. Так что лишь известие о факте. Будем ждать чего-нибудь более подробного…