Ох и не терпелось Филе дражайшему Алексею Андреичу поведать о своих величайших заслугах перед всей братией.
Впрочем, а кому еще обо всем и расскажешь-то? Костя, когда с Хряком разделались, спровадил милицейского начальничка под приглядом, а сам куда-то подался с Мишкой-хохленком, подхватив любительниц частушек. Ить, поблядун жеребячий! Как куды — так, давай, Филя, вперед иди, обсмотри все!.. А как с бабами поважаться — куды с добром! Тут уж Филя ему не напарник — завсегда отошлет!
Да и хрен с ним! Пущай женско мясо потискат — ишшо и неизвестно, сколь така лафа катить будет…
Выветривая на ночном морозе последний хмель, Филипп шустро шагал из Кузнечных рядов на Новые места. Изрядна дорожка-то! Нескоро добрался до Жуковского сада, потом — по Уссурийской, особо не выпячиваясь под тусклыми и редкими фонарями, потом за Бульварной полез на косогор в темные улочки.
Когда, кое-как достучавшись до Бизина, наконец-то уселся, переводя дух, в душной комнатушке, мерно тикающие ходики, с нарисованной на жестяном циферблате аляповатой картинкой — край леса, поле в стогах и змейка синей речки, — показывали четвертый час утра.
Ляксей Андреич выслушал сумбурный Филин рассказ, долго и дотошно выпытывал все подробности, особливо насчет поведения Лукьянова и Кости. Все опасения Цупко — де, спалит их милицейский начальник — отмел.
— Не трусь, Филя, — успокоил, тихонько засмеявшись, Бизин. — Без риска удачи-фарта не бывает! А милицейский начальничек, этот самый Лукьянов, Филя, нам послужит, помяни мое слово! Раз сребренники взял — послужит!.. Ну а, что сыскаря засек — хвалю! И в прорубь его спровадили правильно! Теперь все застолье кровью повязано, особенно этот начальничек… А кровавая связка, Филипп, — самая надежная. Она — как клятва, недаром кровное братство существует…
Доверяться правильности такого вывода Цупко не стал. Вслух ничего старому мудрецу не сказал, но, ковыляя от Бизина к себе в ограду, подумал, что, могет, оно конешно, Андреич и прав. Он человек ученый, вона, каку жисть прожил, да тока одно дело клятвой обменяться на собственной крови, а друго совсем — в чужой крови уделаться… А с другого бока, — чево они воопче, энти клятвы? Херня!.. Блажь…
В доме оказался младшой спешиловский выкормыш — Васька. Филипп ему строго наказал: всем, кто не спросит, отвечать одно — всю ночь и весь вечер он, Филипп, был здесь. Нездоровилось, животом маялся. Что малец не подведет, Цупко был уверен.
Вскоре после ухода Цупко прибежал к Бизину и трясущийся от страха Харбинец. Разве что землю не ел, божась вперемежку с матами, что ни сном ни духом и представить не мог такого поворота с Хряком. Вновь и вновь пересказывал Алексею Андреевичу все подробности знакомства с Хряком в камере, пребывания с ним в лагере на Русском острове.
— Андреич, башка трещит ото всего энтого! Ну, бля, никак уразуметь таково поворота не могу! Кагды ж он скурвиться-то мог? Правильный уркаган, наш в доску! — сокрушенно повторял Дмитриев, словно безумный, раскачиваясь на табуретке. — Кагды ж успели его сыскари захомутать? Японский бог! И как в свою веру обратили?
— Чего ты, как сявка, причитаешь?! — оборвал в конце концов излияния и вопли Харбинца Бизин. — Слепым кротом ты, Николаша, оказался, чего уж после драки кулаками махать… Обосрался, паря, ты крепко, теперича отмываться надобно…
— Ага, отмоешься! Костя на правилку поставит — оттель одна дорога, за Хряком… Эх-ма, Андреич, выручай! Костя одного тебя уважат, замолви слово! Андреич!.. По гроб жизни, рабом…
— Не размазывай юшку, Коляша! Рассуронился хуже младенца! Есть у меня думка…
Харбинец с надеждой вскинул на Бизина безумные глаза.
— Ежели, Николаша, сумеешь прокрутить для Кости надежную интригу с Калачом…
— Я об сем уже голову ломал. Калачу можна таку наводку дать. Мол, богатое дело — Шумовские прииски. Во-первых, из Читы его удалить, а во-вторых, артельным хлопчикам на прииске цинкануть нащет Калача. Оне ево там и закопают…
— Не-е… — покачал головой Бизин. — Этот номер не пройдет. Свои люди среди читинской шелупони у Калача обязательно имеются. И могут ему взаправдашний расклад по приискам дать. Обскажут, что там своя шайка — эти самые артельные — и соваться туда не следует, а то и без головы можно остаться. Калач мигом сообразит, куда его вы толкаете. И так от него огребете — мало не покажется!
— Но чо тады… Слышь, Андреич, а ежели Калача с его людишками на партийну кассу навести?
— Это ты о чем?
— Я про большевичков. Сказывают, что в ихнем губернском комитете в кассе золотишко имеется. Оне его из Совроссии получают и раздают своим по районам…
— И откель, Николаша, у тебя такие сведения?
— Так ты погляди, Андреич, какой они там охраной обставились!
Бизин протянул руку и больно постучал сложенными в щепоть пальцами Харбинца по лбу.
— Ты чо! — отшатнулся с перекошенной не столько от боли, сколько от неожиданности физиономией Дмитриев.
— А то, что дурак ты, Коляша, законченный! Идиот и кретин! Какое, на хрен, в большевитском губкоме золото? Совсем ты, свихнулся! Охраны, вишь, там до жопы! Охрана там, дурень, для антуражу, от опаски белого террора! Понял ты, урод?!
— Не могет, што из-за одних беляков столь штыков понаставили… — пробурчал Харбинец, продолжая потирать лоб. — И чо так уж яриться, Андреич… Я ж пока разны варианты прикидываю…
— Варианты! Ишь, какие словечки-то знаешь… А ты подумал своей дырявой башкой, ежели даже и допустить, что в губкоме богатая касса имеется, о последствиях? Да кто бы туда ни сунулся — такой кипиш подымется!.. Вся милиция, вся госполитохрана на дыбы встанут! Всю Дэвээрию перетрясут! За губком, идиот, обычным фараонским шмоном не отделаешься! Вбей ты себе это в башку, ежели она у тебя не кочан капустный!
Харбинец и впрямь погрузился в раздумья. Уставился невидяще в окошко, треух в пальцах теребит.
Затянувшееся молчание нарушил Бизин.
— Я тут, на днях, Николаша, заглянул в одно торговое заведение… Китаезы магазин новый открыли, «Дун-Син-Тай» называется… Богатенький… Вот где для Калача пожива-то может быть. Особливо аккурат по рождественским продажам. Вещицы там, тряпки, шубейки — добрые, не для голытьбы. А вот денежным людям да ихним барыням-мадамам — в самый раз… А, Николаша?
Харбинец треух теребить перестал, глаза ожили, и сам ожил.
— …А Косте я за тебя словечко замолвлю. Только уж, не обделайся, Николаша, на этот раз, тогда уж я тебе ничем подсобить не смогу. Ну и должок за тобой, само собою, мил-друг, образуется… А на Калача ты вот каким макаром зайди…
Оживший Харбинец отправился по известному ему адресу — на квартиру Павла Петрова. Там, как научил Бизин, пожалился, что крепко с Костей Ленковым рассорился. Де на состоявшемся у Нюрки Тайнишек зарученьи пьяный Костя обзывал его непотребно. Из-за чего он, Харбинец, на Ленкова в большой обиде и богатую наводку обидчику не дал.
Петров и оказавшийся при этом разговоре дружок его, Вовка Журомский, быстро сообщили об имеющейся у Харбинца богатой наводке Калашникову. Через пару дней он встретился с Дмитриевым-Харбинцем. Тот, правда, не утерпел, помня костяшки Бизина, намекнул и про губком. Но и у Калача такое намерение поддержки не нашло. А богатый китайский магазин заинтересовал.
Когда подручные гастролера провели разведку магазина, Калач даже пообещал Харбинцу часть добычи — взял в долю. Тот сразу же обо всем известил Ленкова, памятуя, что за просчет с Хряком Костя одно-единственное условие выставил: от «правилки» за привод сыскаря в шайку Харбинца спасет только полная развязка с Калачом.
Но подставой Калашникова Бизин решил убить даже не двух — трех зайцев! По его наущению, Ленков предложил Тимофею Лукьянову сообщить угрозыску о намерении прибывшего в Читу международного вора Калашникова взять богатый китайский магазин. Одновременно старый прохиндей договорился с Ленковым, что эти же сведения в уголовный розыск сообщит и Цупко, как осведомитель. Дескать, не только с конкурентом получится разделаться, но и у сыскарей доверие укрепить к тем, кто такие сведения приволок. Тогда хлопчики из угро в других направлениях будут рыть, а не к Филе и Тимофею приглядываться.