— Смел ты, паря! — Ленков, не сводя глаз с Покидаева, толкнул плечом Фильку-Кабана. — Давай-ка, Филя, поведай чесной компании свои наблюдения!
— Он с начальником угрозыска за ручку здоровался! Сам видел! С Фоменкой-аспидом! Оне у начальника тюрьмы совещались! Сыскарь энто засланный! — истерично заорал здоровенный Филипп, тыкая пальцем в Покидаева.
— Ты чо несешь, Филя?! — вытаращил глаза Харбинец. — Говорю жа, мы с ем в одной камере…
— Заткни хлебало! — отрезал Цупко. — Сам небось ссучился!
— С каким Фоменкой? Дурень ты старый! Спутал, падла, сослепу, а меня в сыскари пишешь! — вскочил Покидаев, прикидывая, как пробиться к двери.
— Зырьте! Деру дать нацеливается! — крикнул, бросаясь к Северьяну, Мишка Долгарев, но тут же отлетел в угол, нарвавшись на увесистый кулак.
— А-а! Сыскарь! Фараон! Бей! Бей! — заорали, выскакивая из-за стола и бросаясь на Покидаева, сразу трое или четверо, в грохоте отшвыриваемых табуреток и женском визге. — Бей, суку!!!
Северьян прижался к стене, отбиваясь руками и ногами, брошенный в лицо стакан раскровянил щеку. Ошалевший Лукьянов боком протиснулся в девичью комнатку, за ним сразу же шагнул Ленков.
— Бежишь?
Лукьянов молчал.
— И его на твой счет запишем, если заупрямишься! — бросил отрывисто Костя, перекрикивая шум и крики в зале. — Чего деньги оставил? — кивнул он на этажерку. — Забирай, заработал! И уходи. Но завтра вечером будь у Нюрки, с Алехой и придете… «Наган»-самовзвод мне добудь и с собой захвати — куплю!
Ленков быстро вышел в залу. И тут же страшный крик оглушил Лукьянова. В наступившей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием мужиков, он услышал спокойный и размеренный приказ Ленкова:
— Бориска, забей этой сволочи кляп, свяжите его с Яшкой, пока не очухался. Ишь, стерва фараонская, какой разгром устроил… Чо, Нюра, испортил я тебе праздник? Не серчай, должок, стало быть, за мной, завтра верну, не обижу… Спеленали сыскаря? Тащите его в сарай! А лучше — сразу в прорубь! Не хер с ним церемоний разводить, другая у нас седня церемония… А с тебя, Харбинец, я отдельный спрос учиню, так што готовься…
— Костя! — раздался голос Харбинца. — Он жа меня первого вокруг пальца обвел, прохвост! Да я его сам изничтожу! Костя! Зуб даю! Эх-ма…
Лукьянов услышал, как поволокли тяжелое тело. Отодвинув занавесь, появился Сарсатский. Сплевывая на пол кровь, бухнулся на койку, с ненавистью поглядел на Лукьянова.
— Прячешься, мышь обоссанная! Понял, как у нас? Вот и не дергайся. Мы теперича, Тимоша, повязаны с тобой одной крепенькой пеньковой веревочкой, которую, сам знать, где мылят…
— Кончай ты его пугать, — появился снова Ленков, теперь с Гавриловым. — Вот Яшка тебя, Тимофей, проводит до дому. И не дури. Теперь уж точно никакая партизанская слава тебе не зачтется… Да ты не бойся, гражданин-товарищ начальник! В налеты брать тебя не собираюсь. Разве что, — Костя криво усмехнулся, — подскажешь иной раз, где добрая пожива — так это прямой тебе интерес: долю иметь будешь. Ну и насчет револьверов. Куплю дорого, так што лови момент! Ну а самое главное, Тимофей, в милиции будь на виду, штоб тебя ценили. А сам ушки востри — ежели што, то Яшке или Алехе шепнешь. Особливо, ежели облава грядет или еще какой шухер. В таком разе достаток тебе обеспечен. Будешь и сыт, и пьян, и нос в табаке! Так? — Ленков засмеялся, но смех был натужный, неестественный, и он резко оборвал его, тяжело глянул на Гаврилова. — Яшка, ссыпь ему серебро в карманы! На подарки женке и девкам… И не забудь мою просьбу, Тимофей…
Лукьянов позволил ухмыляющемуся Яшке сгрузить ему в карманы галифе две пригоршни серебра, потом, втянув голову в плечи и отворачивая к стене лицо, проскочил вслед за Яшкой через залу, где бабы сгребали с разворошенных столов и с пола объедки, осколки, ложки и вилки, замывали от крови крашеные половицы. У порога накинул полушубок, нахлобучил черную овчинную папаху, ремни с кобурою наздевывал уже в темном дворе…
По дороге домой понуро молчал, с провожатым ни словом не перекинулся. Молча и разошлись в темном проулке, рядом с домишком, где обитались Лукьяновы.
Тело Северьяна Покидаева, со следами страшных побоев, истыканное напоследок ножами, его товарищи найдут не скоро.
Но когда на следующий после кровавого зарученья день Миша Баташев встречи с Северьяном в условленном месте не дождался, Дмитрий Иванович Фоменко понял: произошло непоправимое.
В долгих ночных размышлениях отыскался и правильный ответ на случившееся: губительно неумелой оказалась их конспирация в работе с секретным агентом.
Понял Дмитрий Иванович, что, скорее всего, он сам и подвел товарища под беду. Проследил мысленно всю цепочку их общения с Покидаевым — неуклюжей была встреча-беседа в тюрьме, с запущенной легендой Хряка не состыкованная. Приходить Северьяну в тюрьму для встречи не следовало. Зря он, Фоменко, это предложил. Хоть по камерам, за крепкими замками-запорами и глухими дверями сидят арестанты, а все равно за любым тюремным эпизодом догляд имеют да с волей по своему «телеграфу» перезваниваются!
Место «прокола» Дмитрий Иванович вычислил точно, в одном ошибся — когда бы точно узнал, кто сыграл роковую роль!..
Глава двадцать первая
В тягостных раздумьях прошли остаток ночи и весь следующий день у Тимофея Лукьянова. Вернувшись домой с кровавого заручения, Лукьянов пытался уснуть, но сна не было, опьянение тоже прошло окончательно. Он вновь и вновь подымался с лежанки, накинув полушубок, выбирался в сени, смолил цигарку за цигаркой, до тошноты.
Встревоженная жена робко следила за Тимофеем, боясь о чем-то спрашивать его. Рано утром он собрался, долго смотрел, отодвинув занавеску на спящих дочерей, буркнул растапливающей печь жене, что попьет чаю на службе. Уже в дверях, словно запнулся — вернулся к колченогому кухонному столу, выгреб на столешницу горку серебряных монет:
— Прибери… Нам тут жалованье, наконец-то, выдали со всеми недоплатами в прошлом годе…
Со двора коня повел в поводу. Шел в еще густых, звонких от мороза сумерках по пустынному проулку, то и дело трогая кобуру с револьвером. Мелькнула тоскливая мысль решить все одним махом, ткнув стволом в висок. Не чувствующие ядреного холода пальцы машинально сдернули кожаный язычок со шпенька на кобуре…
Конь всхрапнул, повернул к Тимофею голову: в фиолетовом глазу — человечье понимание. Лукьянов ласково провел по чуть прихваченной куржаком лошадиной щеке. Набежали разом какие-то сумбурные отрывки мысленных картинок: вот он с молодой женушкой на сеновале… вот младшая дочурка осколок серого рафинада мусолит… вот старшая у облупившегося зеркала в сарафане-обновке крутится…
Появившись в участке, засел в кабинете, односложно ответив на рапорт дежурного и скомкав утренний развод. Выходил разве что в дежурку за кружкой кипятка. А так — все сиднем в кабинете и сидел, смоля махру. Обедать, правда, уехал в харчовку неподалеку, что совершенно с обычным поведением Лукьянова не вязалось, прежде обходился узелком с немудреной провизией из дома: кусок хлеба, луковица, иногда кусочек пожелтевшего сальца…
После обеда, по наущению Сарсатского и Гаврилова, Шурка Милославский специально навязался к начальнику в кабинет с заботами о конском составе. Но Тимофей и вида не подал. Чуть осипшим голосом, как обычно, не подымая глаз, отдал Шурке необходимые указания. Потом зазвонил телефон, Лукьянов схватился за трубку, и Шурка, так и не определившись — куда Тимофей загнет? — вернулся к настороженным корешкам в полном раздрае. Потом Лукьянов куда-то уезжал. Отсутствовал часа два.
Но к вечеру сам вызвал Сарсатского.
— На сколь встреча назначена? — глухо спросил, пряча глаза.
— Кака встреча, Тимофей Фомич? — округлил глаза Сарсатский.
— Харош придуривать, твою… — выругался Лукьянов.
— А… Так вы про это… — Алеха, заранее предупрежденный атаманом, назвал более ранний час.