— Ясно… — кивнул, так и не поднимая глаз Лукьянов. — С тобой, што ли, поедем?
— Но дак, само собой.
— Само собой… Да уж… Иди.
К Алехиной нареченной приехали уже в полной темноте, ближе к семи. Втроем приехали — Тимофей, Алеха и Яшка-милиционер.
Нюрка, с опаской встретив Лукьянова, натаскала на стол миски со студнем и кислой капустой, приволокла пышущую жаром чугунную сковороду с жареной картошкой. Обтерев фартуком, выставила на стол бутылку китайской хани.
Лукьянов и Сарсатский вяло выпили. Гаврилов за стол сел, но не пил, ссылаясь на изжогу. Время тянулось тягостно.
Во дворе залилась собака. Вздрогнув, Лукьянов уставился на двери. Но на пороге появились Самойлов и Некрасов-Логотенко. Хмуро поздоровались, мучаясь похмельем, которое за день только усилили, наглотавшись у третьего своего тезки — Мишки-Долгаря какой-то подозрительной бражки. Подсели к столу, выпили по полстакана вонючей китайской дряни, дружно зачавкали, тоже тары-бары не разводя.
Еще через полчаса притащился Милославский с плоской флягой спирта, которая была встречена шумным одобрением и тут же пущена в дело заместо ханьки, хотя той осталось-то хрен да маленько. Компания за столом, опрокинув по стопке, с пониманием зацокала языками — спиртишка куды как лутчее мартышечьего пойла! Лукьянов выпил вместе со всеми, но разницы не почувствовал. Ему хоть помоев налей — тоска все перешибала. Да и пил он нынче совсем ничего. Только первую стопку до донышка, а после пригубливал, ставил рядом. На него косился, уминая картошку и зажевывая толстые ломти сала, Хохленок. Другие застольщики изредка кидали друг другу фразу-другую — о придавившем нынче морозе и прочей ерунде. К Тимофею никто с разговорами не лез, но косые взгляды-мазки он ловил, а больше кожей ощущал.
Прошло еще около часа в томительном и тягостном для Лукьянова ожидании. Почти не присевшая к столу Нюрка намотала платок, что-то шепнула Алехе и скрылась за дверью.
Наконец в дверях бесшумно возник низкорослый и угрюмый Бориска Багров, цепко оглядевший компанию.
— Слышь, Бориска, а Костя-то где? — пьяно поинтересовался Яшка Гаврилов. — Чо, не придет? Хм, не пойму чево-та я, Алеха… Навроде был же разговор? — Яшка недоуменно посмотрел на Лукьянова.
Тимофей безразлично подумал, что по-другому вчерашняя бравада Ленкова кончиться и не могла: «Заманили, чтобы замордовать, как вчера этого Хряка!»
Лукьянов так и остался во мнении, что вчерашняя жертва Ленкова никакого отношения к уголовному розыску не имела, что появившийся вместе с Ленковым здоровенный и неопрятный мужик чего-то напутал, или же расправу вообще учинили для запугивания его, Лукьянова. И он обреченно свесил голову…
— Будет! — уверенно ответил Сарсатский, глядя на Багрова, который ему еле заметно кивнул. Он шагнул к дверям и накинул ватную тужурку. — Обождите, мужики.
Вскоре в сенях раздались шаги. В черном провале открывшейся двери выросла знакомая веем фигура.
— Хлеб да соль честной компании!
— О, Костя! Здорово, атаман! Заждалися! — оживились бандиты.
Лукьянов угрюмо глядел на Ленкова.
— Здорово, Тимофей! — весело сказал Костя.
— Ну, здорово, коль не шутишь.
— Да и пошучу — с тебя не убудет! — отозвался Ленков, ловко скидывая добротный полушубок на руки Бориске. — Колотун, братцы, на дворе! Вроде не Крещенье ишшо, а ишь, как заворачиват!
Он сел к столу, взял услужливо налитый до краев стакан, мелкими глоточками отпил треть.
— Маньчжурскою розлива, чую, спиртишко! Эх-ха!
Посмотрел со смешинкой в глазах на Лукьянова.
— Чо не пьешь? Брезгуешь? Забудь! Ты теперь в нашей компании, так што, не тушуйся, Тимофей! Мы с тобой, паря, друг друга поймем. Бью и трясу я принципиально буржуев и коммерсантов, торговцев и прочих толстосумов, которых мы с тобой в Гражданскую не добили. Сам же видишь, сколь этой публики понавылазило! Вот мы им и задаем жару! Так што… Дело полезное и справедливое. А тому, кто бедствует, — сам первый завсегда помогу. Иль не так? — Уставился Лукьянову прямо в глаза, не мигая. — Ты бедствовал — тебе помогли, так и любой тебе скажет. Бориска! — Повернул голову в сторону припавшего к миске со студнем Багрова. — Правильно говорю, по-партейному?
— Угу-м.
— Во! Ладно, жри… Его, Тимофей, многие годы впроголодь держали. Но я и Бориску вытащил из полного беспросвета. Одел-обул со своего плеча. А почему? Потому как Бориска — славный и героический красный пулеметчик и почти все свое здоровье оставил на поле сражения с беляцкой нечистью! Так, Бориска?
Тот кивнул, засовывая в рот пригоршню капусты.
— Вот почему, Тимофей, не по мне эта нонешняя жисть! Но намеренье мое одно: так жить, как мне хочется! И тебя приглашаю с собой за лучшей долей!
— Какая же она лучшая, ежели все украдкой да тайком, пули ожидая… — скривился, подав наконец голос, Лукьянов.
— Эва, паря! — воскликнул Ленков. — А япошки и семеновская шатия-братия нам, што, цветочки дарили да чоколадом потчевали?
— Хы-ы, чоколадом! — покачал головой, осклабясь, Бориска. Пробовал он один раз эту диковину — горько!
— А потом, я вот што тебе, Тимофей, скажу, — Ленков доверительно наклонился к Лукьянову, жарко дыша чесночным духом. — Придет оно, наше время!
Недоверчиво посмотрел на него Лукьянов. Какое время? О чем он? Хотя… Во многом прав, прав Ленков. И потом… Будет — не будет такое время, а его больной жене и девчонкам щи с мясом и бидон молока сегодня нужны. И где он возьмет все это на нищенское жалованье в тридцать целковых, из которых выдают ежемесячно только половину, потому как бюджет Республики — что тришкин кафтан, прореха на прорехе?..
Ленков продолжал ему что-то втолковывать, тыкал стаканом со спиртом в лукьяновскую стопку… Что-то орали друг другу раскрасневшиеся от выпитого бандиты.
Тимофей опрокинул очередную стопку, хрустнул луком, отщипнул от духмяного калача.
— Ты, это… — сказал он хрипло Ленкову, — … спрашивал давече насчет «нагана»…
Так родился предатель-оборотень Тимофей Лукьянов, а красный партизанский командир и честный милиционер молодой Дальневосточной республики с такой же фамилией умер.
В тот вечер Лукьянов дал Ленкову «на подержание» — вроде как во временное пользование — новехонький револьвер «кольт», насыпал горку патронов. Еще один револьвер — системы Нагана, получил Мишка Самойлов, который, по приказанию Ленкова, сразу же с Тимофеем и расплатился: двумя золотыми кольцами, каждое — с тремя рубиновыми вставками.
Немного погодя Лукьянов наведет бандитов на ограбление китайских торговцев, державших магазин на Софийской улице, потом сообщит, лелея тайную надежду на бандитский крах: де, хорошо можно поживиться, совершив налет на квартиры Главного правительственного инспектора Нармилиции Колесниченко и начальника городской милиции Сержанта.
На китайцев ленковцы вскоре нападут, и это сойдет им с рук. А на квартиры милицейских начальников — не рискнут. Какая там пожива — шишки-то оба большие, да из большевичков! Идейные пока. Да и милицанерское начальство щипать — себе дороже. Всех собак спустят! Сподручнее оборотистых жидов да мартышек трясти. И безопаснее по нонешним временам — финкачи и стволы у энтой денежной публики — большая редкость.
Цупко, прямо с заручения, не утерпев, в ту же ночь кинулся к Бизину. Забыл даже, переполненный всеми впечатлениями, и про оставленных в попиковском сарае лошадей. А еще Филю-Кабана распирало, как опару при избытке дрожжей, горделивое самодовольство. Как же, ведь это он, а не кто-то, другой узрел сыскаря! Обросшие волосней сардельки Филиных пальцев снова и снова непроизвольно сжимались от неутихающего возбуждения. Это он, он, Филипп Цупко, и в сам-деле устроил «фурор» оглушительного разоблачения Хряка. А такого наслаждения, какое получил от участия в расправе над попавшим в западню агентом, да-ав-но-о не испытывал! Ох, с каким сладострастием месил Филя кулаками тело этого змея, как смачно вбивал носки и каблуки сапог сыскарю под ребра!.. А еще намеревался на зарученье в валенках отправиться! Валенком пинать — толку-то!..