И становилось чуть легче, словно кто-то большой и мудрый говорил: все образуется. Все успокоится, только верь…
Не верилось.
Ян осторожно тронул Патрика за плечо.
- Не спишь?
- Нет, - ответил Патрик, не открывая глаз.
Со смерти Магды минул месяц, и за все это время Патрик не произнес и двух десятков фраз. Возвращаясь с работы, ложился на нары и отворачивался к стене. На попытки друга заговорить невнятно отвечал «Да», «Нет» или «Не знаю» в различных сочетаниях. Ян ругался, пытался взывать к голосу разума, однажды дал ему пощечину – не помогало. Патрик молча потряс головой, потер щеку и отвернулся. Он почти перестал есть, а ночами, просыпаясь изредка, Ян видел, как друг лежит с открытыми глазами и молча смотрит в темноту.
- Ты ведешь себя, как истеричная девица, - заявил Ян однажды, пытаясь разозлить Патрика.
- Не нравится – не смотри, - ответил тот равнодушно.
Ян не знал, что еще можно сделать. Сам он и жалел теперь лекарку, и злился на друга, считая его, пусть и косвенной, но причиной смерти Магды, и досадовал, считая, что если уж сводить себя в могилу, то делать это нужно как-нибудь иначе, а еще лучше – забрав с собой виновника своего несчастья.
В ту страшную ночь, когда умерла Магда, Патрик вернулся в барак на рассвете. Душа его превратилась в черную яму, в которой полыхало пламя вины, отчаянная тоска и горечь утраты. И все уговоры, которые он слышал от Яна, еще больше увеличивали этот сжигающий ком. Он не знал, чего хотел. И чего не хотел, не знал тоже. Ему было все равно.
- Если ты себя уморишь, Магду ты этим не вернешь, - сказал ему как-то Ян.
Патрик вздрогнул, как всегда при имени Магды, обвел глазами барак в безумной, отчаянной надежде. Потом снова угас…
«Поговорили», - подумал Ян.
А еще была Вета. Вета, которая за одни те сутки замкнулась и словно повзрослела на десять лет. Ян мучился от любви и жалости, которые не мог выразить словами. Он видел, как изводится девушка, и знал, что нужен ей сейчас совсем другой – тот, что лежит там, в бараке, лицом к стене, и молчит. Вета отвечала на его слова и даже улыбалась неловким его шуткам, но Ян видел, как вскидывается она на каждый голос, хотя бы отдаленно напоминающий голос Патрика. И злился на него – еще и за это. Тот, кто мог помочь самой лучшей девушке на свете, не мог и не хотел этого сделать.
Как-то раз, после очередной попытки Яна разговорить принца, Джар, наблюдавший за этим, сказал тихо:
- Не изводись ты так… Ты ему сейчас все равно ничем не поможешь, только хуже сделаешь…
- Но нельзя же так, - возразил Ян.
- Он должен сам, понимаешь? Только сам. Если захочет жить – вернется. А ты лишь себя загонишь. Отстань…
Больше никто как будто и не замечал ничего. В сущности, мало кому было дело до другого, каторга живет по своим законам, главный из которых – волчий. А если и попадаются люди, то их мало. И впервые Ян понял и оценил эти крошечные кусочки тепла и участия, что искорками просверкивали в тяжкой черноте. Он с благодарностью пожал руку Джару. А тот лишь усмехнулся.
* * *
Все оставалось по-прежнему, и так же светило солнце, и весна разгоралась во всем своем великолепии, и даже здесь, в лагере, чувствовалось жаркое ее дыхание. Только теперь, приглядевшись, смогла Вета оценить неброскую красоту горного леса, высокого неба и мрачных на первый взгляд, но величественных сосен. Как-то удивительно тихо и спокойно становилось на душе, когда перед закатом поднимешь голову и посмотришь на дальние горные вершины. Теперь, слава Богу, днем есть минутка – когда каторжники уходят на работу, в лагере становится относительно тихо.
Не раз, не два, и вслух, и про себя благодарила Вета Магду за эту вот возможность хотя бы нечастого одиночества. Останься она на общих работах, наверное, умерла бы давно. Не успела сказать спасибо, не успела… как много она, оказывается, не успела; был человек – и нет его, и никто уже не помнит, что была такая женщина, жила, дышала, взглядывала насмешливыми своими темными глазами, усмехалась, поправляя волосы. Восковое лицо Магды маячило перед глазами. Вета не плакала. Но почти каждую ночь видела Магду во сне.
Она просила ее – вернись. Не может же быть, чтобы так несправедливо и быстро, за сутки сгорел человек. Вета не сумела, не могла примириться с этой смертью. Она обещала, что отойдет в сторону, ни разу, ни словом, ни взглядом не помешает им с Патриком, никогда… пусть, все, что угодно, только бы Магда жила.
С тоской и стыдом вспоминала Вета один-единственный разговор, случившийся у них с Магдой вскоре после того, как Вета все поняла про нее – и Патрика. Она изводилась тогда несколько дней, почти перестала есть, из рук валилось все, и лекарка заметила это. Вета прокричала ей все – со слезами, задыхаясь, колотя кулаками по стене. Магда выслушала ее спокойно и долго молчала. А потом проговорила негромко и жестко:
- Если любишь – добивайся. Пусть он увидит в тебе женщину. Если сам захочет. Но просто так я его не отдам, имей в виду. Если хочешь добиться такого человека, то будь его достойна.
И Вета враз замолчала, и больше они на эту тему не говорили. А теперь… а что теперь. Как бы ни было, ничего не вернуть.
Вета старалась поддерживать все так, как было при Магде. Так же утром обходила бараки, так же проверяла запас отваров и мазей, так же стирала бинты. И ежеминутно с досадой ощущала собственное бессилие. Она ничего не знает и совсем ничего не умеет. И с ужасом думала, что делать дальше, и каждую минуту страшилась стука в дверь – вот сейчас придут за ней и велят идти обратно… после тишины и одиночества маленькой каморки Магды – снова общий барак? Уходя туда на ночь, Вета дождаться не чаяла утра, когда можно будет снова остаться одной. А еще – здесь была возможность мыться; Вета и сама не понимала раньше, как много это, оказывается, значит. Как быстро и легко превратиться из человека – в животное, и тогда уже не замечаешь, как от тебя смердит; горячая вода и гребень – как это мало и как много.
Теперь эта маленькая каморка стала ей домом.
Со времени смерти Магды минуло три недели, когда однажды вечером после короткого стука в дверь шагнул на порог, пригнувшись, комендант и остановился, обводя глазами комнату. Вета вскочила поспешно и испуганно посмотрела на него. Штаббс махнул ей рукой: сиди, мол.
Какое-то время комендант молча расхаживал по каморке. Вета следила за ним настороженным взглядом.
Потом он остановился и посмотрел на нее.
- Останешься тут лекаркой?
Чего угодно ожидала Вета, но не этого.
- Я?! – изумилась девушка. – Но я же…
Штаббс вздохнул - и сел рядом с ней на топчан. Вета испуганно отодвинулась.
- Послушай… - медленно произнес комендант. – Послушай меня, девочка.
Он помолчал.
- Во-первых, все равно кому-то надо. Если не ты – то кто? Есть у нас один, целитель милостью Божьей, но ему запрещено… узнает кто – с меня голову снимут, и ему мало не покажется. А больше – кому?
- Да я же не умею ничего, - грустно сказала Вета.
- Так уж и ничего? Неужели Магда за столько времени ничему тебя не научила? Ты девушка грамотная, умная, если чего и не знаешь, то додумаешься сама. Если очень нужно будет – спросишь потихоньку этого, Альхейра… он не откажет, я знаю. Потихоньку, полегоньку – вытянешь. О людях подумай… хоть и отребье, мразь, а ведь все равно живые. Нам тут только эпидемий, мора повального и не хватало.
Вета опустила голову.
- Во-вторых, продолжал Штаббс, - пристально глядя на нее, - неужели тебе так хочется снова на общие работы? Ни в жизнь не поверю. И ты там не протянешь долго, максимум год, ну, два – и загнешься. А так… и жить здесь будешь, в каморе этой… не дворец, но все ж таки не в бараке, ведь правда?
Девушка молча кивнула.
- Мне жаль тебя, поэтому и уговариваю. Не захочешь – держать тут не стану, иди себе, пожалуйста, обратно. Но ведь здесь тебе самой лучше будет.