- Янек, уймись, - попросил Патрик, улыбаясь. И вздохнул, перекрестившись: - Скорее бы уже…
- … Аминь, - раскатисто заключил священник – и закашлялся.
Рядом загомонили, крестясь, задвигались.
- Ну, я пошел, - деловито сказал Патрик, поднимаясь с колен. – Сейчас буду расписывать солдату у выхода, как у меня голова болит… нет, скажу – руку ушиб.
- Ты опять, что ли, к ней? – изумился Ян. – Тебе мало было? Тебя же еще ветром шатает. Подумай о себе, а не о ней, рыцарь чертов. Если тебя здесь прикончат, Магда утешится быстро… - Патрик вскинулся, но Ян махнул рукой. - Хочешь – иди, пожалуйста. Но в этот раз я не стану мешать тем, кто хотел ночью тебя прирезать.
- Не кипятись, - примирительно попросил Патрик и положил худую ладонь на рукав друга. – Лучше посмотри – вон Вета идет…
Ян машинально одернул потрепанную куртку и в нетерпении шагнул навстречу ломкой черной фигурке.
Все это время друзья, словно по уговору, ни словом не обмолвились о происшедшем. Попытки побегов случались в руднике ежегодно и едва ли не по десятку каждую весну, и после каждой из них охрана ужесточалась до осени, когда мокрядь и непролазная грязь, а затем морозы лишали каторжников охоты к перемене мест. Все успокаивалось – до будущей весны. Больше всего, однако, не везло тем, кто пытался бежать первыми и бывал пойман – на таких ополчался весь карьер, считая, что именно они виной ужесточению режима. Бывало, что несчастных убивали ночью, и начальство не принимало мер к поимке виноватых. В этот же раз каторжники ополчились на неудачника с особенной яростью – мало того, что пытался бежать первым - так еще и благородный. Но отчасти по этой причине его и не убили свои же – в те первые дни, когда он валялся в беспамятстве, хотя сделать это было не особенно сложно. Среди каторжников было достаточно таких, кто, как и комендант Штаббс, надеялся на непредсказуемость судьбы. А вдруг завтра случится чудо?
Патрик, разумеется, знал о том, какие меры были приняты начальством после его «побега». Понимал и то, что сейчас лучше не нарываться и не напрашиваться на неприятности. И все-таки не видеться с Магдой стало пыткой намного большей, чем все, что досталось в качестве наказания. Если бы Магда умела писать, можно было бы найти способ обмениваться записочками, но пока оставалось лишь надеяться, что все эти меры строгости – временные.
Впрочем, первые несколько дней Патрику было не до того. Во время наказания он терял сознание дважды, и после двадцать четвертого удара его не стали снова отливать водой, как первый раз, а так и уволокли в барак. Он вынырнул из тяжелого беспамятства лишь на шестые сутки, и еще несколько дней не мог решить, на каком же свете ему будет лучше. Черные тени кружились рядом, протягивая к нему длинные, когтистые лапы и что-то хохоча, и где-то слышен был мерный, бесстрастный счет: «Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…» - и вспышки боли накатывали одна за другой, и не оставалось сил терпеть; он снова летел в пустоту, а боль настигала его, не давая выдохнуть. И он кричал «Мама, разбуди меня!», но вместо этого слышал все тот же издевательский хохот.
Наверное, он все-таки нужен был кому-то живым. Первые несколько суток возле него днем сидела Магда, выкраивая торопливые минутки, ночами – Ян. Новые правила не разрешали выходить из барака никуда, кроме как на работу, но, очевидно, на посещения лекарки запрета наложено не было. По крайней мере, выхаживать его не запрещали.
Ян даже не пытался скрывать своей неприязни к Магде. Если раньше ему, по большому счету, не было до нее никакого дела, то теперь он едва сдерживался, чтобы не ударить ее. Когда утром Патрик не вернулся в барак и по лагерю прошел слух о попытке побега, Ян все понял и потом целый день места себе не находил. Хотел было броситься к коменданту и все ему рассказать, но вовремя сообразил, что спасибо принц ему за это не скажет. Стоя во дворе в толпе и глядя на дергающуюся на цепях фигуру у столба, матерился шепотом, бессильно сжимая кулаки. Когда же Патрика притащили после наказания и швырнули на нары, словно куль с песком, почувствовал, как в груди у него поднимается глухое бешенство. Отчаянная тревога за жизнь Патрика и одновременно тяжелая злость на него и на Магду переполняли его, и при виде лекарки он не пытался скрывать чувства. Женщина словно не замечала этого – спокойно и деловито объясняла, перед тем, как уйти, что и как сделать ночью, как поить и чем промывать раны, и голос ее был спокоен и почти равнодушен. И Ян еще больше злился на нее еще и за это показное равнодушие к тому, кто пострадал из-за нее и теперь неизвестно выживет ли.
Никто не знал, что думала по этому поводу сама Магда. Лицо ее было спокойно и бесстрастно, движения точны и деловиты, и никто не мог бы сказать, что этот каторжник чем-то отличается для нее от остальных. Днем, когда в бараке никого не было, она позволяла себе присесть на нары рядом с мечущимся в бреду Патриком, но и тогда посторонний взгляд не увидел бы за этим ничего, кроме внимания лекаря к больному.
Дважды Патрик ненадолго приходил в себя. Узнав друга, слабо улыбался потрескавшимися губами, просил пить – и снова бормотал что-то невнятное, и глаза его застилала мутная пелена, а горячие, словно печка, пальцы бессильно скребли по наброшенному на него тряпью. Его то колотил озноб так, что стучали зубы, то он сбрасывал с себя все, тяжело дыша. Ночами Ян молился, сам не зная, кому, Богу или черту, прося лишь одного – пусть Патрик выживет. Больше всего он боялся остаться здесь один. Пока жив Патрик, есть надежда. Ян не мог бы объяснить точно, какая именно надежда и на что, но знал это так же твердо, как то, что сам он пока еще жив.
Несколько раз поблизости случался Джар, и Ян замечал, как он вполголоса объясняет что-то лекарке, рисуя что-то в воздухе резкими взмахами ладоней. Лицо его было сосредоточенным и строгим, обычная гримаса хмурого презрения исчезла. Магда так же негромко переспросила дважды. Джар ответил - и быстро оглянулся. «Ему запрещено лечить», - вспомнил Ян.
Во второй вечер Джар с ухмылкой наблюдал, как неумело и старательно Ян отмачивает присохшие повязки на спине Патрика. Когда-то им случалось вылетать из седла на охоте, ломать ключицу, получать ссадины в фехтовальном зале, но все это казалось теперь детской игрой, совсем нестрашной и легкой. Ян очень старался не причинить другу лишних страданий, но от старания этого выходило лишь хуже. Чувствуя боль Патрика как свою, он как мог оттягивал момент, когда нужно будет отдирать присохшую к ране ткань: руки дрожали, на лбу бисеринками выступала испарина. Джар какое-то время молча смотрел на него, а потом, не выдержав, подошел, отстранив юношу.
- Смотри, - он уверенно взялся за край повязки, - как это делается… И не бойся – все, что могло случиться плохого, уже случилось. Но если ты будешь тянуть… кота за хвост, например… то ему будет только больнее. Голову ему придержи… вот так. В некоторых случаях, - продолжал Джар, смачивая кровоточащие полосы оставленным Магдой настоем, - излишнее милосердие может только навредить.
Первые несколько ночей Ян почти не спал. Менял Патрику повязки на спине, поил, удерживал, когда принц начинал вдруг метаться на нарах, мешая спать соседям. На третью или четвертую – Ян толком не помнил – ночь он свалился в мертвый сон, словно подкошенный. А когда очнулся рывком, словно выдергивая себя из пустоты, то увидел сидящего рядом Джара.
- Чего всполошился? – шепотом сказал ему Джар. – Спи, я посижу… Ему-то все равно, кто тут возле него прыгает.
- Да ладно… - Ян потер припухшие веки, зевнул. – Иди спать, я сам…
- Ну, как знаешь…
Джар поднялся было – и снова сел рядом с ним, теребя седую бороду. Из конца в конец барака гулял сочный, раскатистый храп, кто-то тихо бормотал во сне, кто-то охал. Патрик лежал ничком, дыша тяжело и прерывисто. Ян тронул его руку. Горячая, очень горячая.
- Только бы выжил… – с отчаянием прошептал вдруг Ян.
Джар быстро взглянул на него.