Старостой стал — и мечтаешь о Городе, зрелищах, банях.
Я же, верный себе, отъезжаю отсюда с печалью
В Рим всякий раз, как дела, ненавистные мне, меня тащат.
Разное радует нас, и вот в чем с тобой мы не сходны:
То, что безлюдною ты, неприветной пустыней считаешь,
20 Я и подобные мне отрадой зовут, ненавидя
Все что прекрасным ты мнишь. Для тебя привлекательны в Риме
Сытный трактир и вертеп; и сердишься ты, что наш угол
Перец и ладан скорей принесет нам, чем гроздь винограда;
Нет и харчевни вблизи, что тебе бы вино доставляла,
Нет и блудницы, чтоб мог ты скакать под звучание флейты,
Землю топча тяжело; да при всем этом ты еще пашешь
Поле, что очень давно не видало кирки; за быком ты
Ходишь и кормишь его листвою, состриженной с веток;
Дела лентяю придаст и ручей, когда ливень прольется:
30 Трудно поток отвести от лугов, озаряемых солнцем.
Вот и послушай теперь, чем я от тебя отличаюсь.
Прежде мне были к лицу и тонкие тоги, и кудри
С лоском, и хищной Кинаре я нравиться мог без подарков;
Пил я с полудня уже прозрачную влагу Фалерна.
Ныне же скромно я ем и сплю на траве у потока;
Стыдно не прежних забав, а того, что забав я не бросил.
Здесь же не станет никто урезать мою радость завистным
Глазом иль в злобе слепой отравлять, уязвляя речами:
Людям только смешно смотреть, как я двигаю глыбы.
40 Ты предпочел бы глодать паек с городскими рабами,
Рвешься, мечтая попасть в их число. Но завидует хитрый
Конюх тебе: сколько дров, овощей и скота ты имеешь!
Бык себе просит седла, а ленивый скакун просит плуга;
Мой же обоим совет — делай каждый охотно, что можешь.
К Нумонию Вале
В Велии, Вала, зима какова, что за климат в Салерне,
Что там за люди живут и какая дорога? (Ведь Байи
Муза Антоний признал для меня бесполезными; все же
Там я уже ненавистен за то, что купался я в море
В самую стужу. В тоске горожане, что нынче забыты
Байские заросли мирт, и серные ванны, что выгнать
Могут недуг застарелый: здесь всех ненавидят, кто смеет
Голову или живот подставлять под источник Клузийский,
Тех, кто стремится к ключам Габийским и к весям прохладным.
10 Должен я место менять и мимо подворий знакомых
Гнать свою лошадь. «Куда ты воротишь? Не в Кумы держу я
Путь и не в Байи!» — сердясь, тогда скажет наездник и левым
Поводом дернет: узда заменяет ведь лошади ухо.)
Хлебный запас в котором из двух городов побогаче?
Там дождевую ли пьют, ключевую ль из вечных колодцев
Воду берут? (О вине тех краев ничего не пиши мне.
Здесь я в деревне своей терпеть могу все, что угодно;
Если ж у моря живу, то ищу и вина я получше,
Чтобы заботы оно разгоняло, надежды вливало
20 В жилы и в душу мою, слова на язык подавало,
Так чтоб предстал молодцом я пред девой любезной луканской.)
Больше какая округа плодит кабанов или зайцев?
Больше в каких там водах эхины иль рыбы таятся,
Чтоб возвратиться домой феакийцем я мог зажиревшим?
Должен ты все отписать мне, а я — тебе полностью верить.
Мений, когда он отца и матери средства истратил
Храбро дотла, балагуром столичным начал считаться:
Шут бродячий — не мог он держаться одних только яслей;
Он натощак меж врагом и другом не делал различья;
30 Мастер лихой сочинить клевету на любого любую,
Пагуба он, ураган и прорва для рынка съестного;
Все, что сыскать удалось, предавал ненасытному брюху.
Если ж у тех, кто питал уваженье иль страх к негодяю,
Он ничего не урвет или мало, — дешевые кучей
Жрал он рубцы и ягнят, сколько трем бы медведям хватило —
Видно, чтоб мог он сказать (как строгий наш Бестий), что нужно
Брюхо обжор клеймить каленым железом. И он же,
Если напал на добычу побольше, то, все обративши
В дым и золу, говорил: «Для меня ведь не диво, клянусь я,
40 Те, кто съедают добро, ибо нет ничего во всем мире
Жирного лучше дрозда и прекрасней, чем матка свиная…»
Право, таков же и я: если средств у меня не хватает,
Бедной я жизни покой хвалю, среди скудости твердый;
Если же лучше, жирней мне кусок попадает, то я же
«Мудры лишь вы, — говорю, — и живете, как следует, только
Вы, что всем напоказ свои деньги пустили на виллы».
К Квинтию
Квинтий добрейший, чтоб ты не спрашивал, чем же именье
Кормит владельца, меня — поля богатят иль оливки,
Яблоки или луга, иль обвитые лозами вязы —
Я положенье и вид тебе опишу поподробней.
Горы сплошные почти — их долина тенистая делит,
Так что солнце, всходя, правый склон озаряет, а левый
Кроет пылающей мглой, в колеснице бегущей спускаясь.
Климат одобрил бы ты! А что, коль терновник и вишня
Ягод румяных дадут торовато, дубы же и вязы
10 Тешить обильем плодов будут скот, а хозяина — тенью?
Скажешь, что это Тарент, приближенный сюда, зеленеет!
Есть и ручей, что — реке дать имя достойный — струится,
Хладный и чистый; ничуть не уступит фракийскому Гебру:
Он для больной головы полезен, равно — для желудка…
Милый такой уголок и, если мне веришь, прелестный,
Здравым меня в сентябре представит тебе, невредимым.
Правильно ты ведь живешь, если быть, чем прослыл, ты стремишься.
Жители Рима — давно мы тебя величаем счастливым;
Все ж, не поверил бы больше другим, чем себе ты, боюсь я;
20 Как бы того, кто не мудр и не добр, не счел ты счастливым;
Если народ говорит про тебя, что здоров и силен ты,
Как бы в угоду ему ты не стал притворяться, скрывая,
Скажем, желанье поесть, и сжимая дрожащие пальцы.
Ложный стыд у глупцов лишь прячет душевные язвы!
Если б тебе приписал кто-нибудь на земле и на море
Битвы и речью такою ласкал тебе праздные уши:
«Больше ль желает народ тебе счастья иль сам ты народу,
Пусть без решенья вопрос оставит Юпитер, хранящий
Град и тебя» — ты бы знал: не тебя, а Августа славят.
30 Если позволишь к тебе обратиться «мудрец безупречный!»,
То неужели, скажи, в ответ ты с готовностью молвишь:
«Рады, конечно, с тобой называться мы добрым и мудрым»?
Нет: кто сегодня нам дал это званье, тот завтра отнимет.
Как, предоставив почет недостойным, он сам отнимает.
«Сдай, то мое», — говорит; сдаю я и в тень отступаю.
Ну, а если начнут кричать, что я вор и развратник,
Иль утверждать, что петлей задушил я отца, неужели
Стану, в лице изменясь, я лживым укором терзаться?
Ложною почестью горд и ложных наветов страшится
40 Кто, кроме лживых людей и больных? Добродетелен кто же?
«Тот, кто решенья отцов, законы, права охраняет,
Кто справедливым судом вершит бесконечные тяжбы,
Чьею порукой и чьим показаньем решается дело».
Видит, однако, вокруг каждый дом, вся округа то знает —
Гадок внутри он и только лишь шкурой блестящей пригляден!
Если мне раб говорит: «Ничего не украл я, не беглый»,
Я отвечаю: «За то и награда — не жгут тебя плети».
«Я никого не убил». — «Так ворон на кресте ты не кормишь».
«Честный труженик я». А сабинский помещик не верит.
50 Ям опасается волк-хитрец, подозрительных петель —
Ястреб; боится крючка прикрытого хищная птица.
Доблестный муж не грешит из любви к добродетели только!
153
К СТАРОСТЕ сабинского имения. О жизни в деревне и в Риме.
Ст. 3. Пять хозяев — арендаторы, обрабатывавшие часть Горациева имения.
154
К НУМОНИЮ ВАЛЕ: расспросы, где лучше провести зиму у моря (ср. послание 1, 7, 10-12).
Ст. 3. Антоний Муза — современный врач, введший в моду лечение холодными купаньями; мода эта, конечно, была невыгодна для Байского курорта с его горячими источниками (ст. 5-7); дорога Горация в Велию и Салерн лежала налево от них (ст. 11-12).
Ст. 26, 36. Мот Мений и судья Бестий — персонажи сатир Луцилия.