Я слежу за ростом своих свердловских товарищей по сцене. Радуюсь их удачам. Во время гастролей театра в Москве видел балетные постановки. Они понравились.
За те короткие встречи в спектаклях и на репетициях здесь, в Свердловске, трудно хорошо узнать театр, ознакомиться с его репертуаром, труппой. И я не могу широко раздавать оценки. Могу назвать лишь тех певцов, которых слышал. Это Е. Алтухова, Л. Краснопольская, И. Семенов, Я. Вутирас, И. Наволошников, замечательная Н. Челышева.
Я радуюсь блистательному звучанию их голосов. И еще раз убедился в умной режиссуре. Много добрых слов можно сказать о гибкости дирижеров. Но мне думается, что следует давать больше возможности выступать артисту на сценах оперных театров других городов. Иначе появится привычка к своему театру, к своему зрителю, а привычка — это ступень к равнодушию, самому страшному, самому пагубному в искусстве. Очень хорошо, что в Свердловске в юбилейных спектаклях пели солист Новосибирского оперного театра Андрей Федосеев и солист Братиславской оперы Андрей Кухарский.
Сейчас театр интересен и любим. Он гордо несет свое знамя высокого профессионализма. Мне хочется только пожелать: больше поисков, больше творчества, смелости и дерзания, славный юбиляр!
1963
Все минуло! Но спасибо памяти, спасибо всему увиденному и услышанному!
Товарищи, коллеги... Многих я назвал, а хочу назвать всех. Каждый из них достоин повести. Не будь их, не будь их мастерства, сердца, отданного театру, многого мы не имели бы сегодня.
Татьяна Бокова. Такой Татьяны в “Евгении Онегине” я больше не знаю. Она, как и Анна Андреевна Зелинская, стремилась познать знаменитое итальянское бельканто, хотя очень сложный вопрос — кто, где и что приобретает, а что — теряет. Звуковедение у Боковой было замечательное. В Италии она привлекла к себе внимание и как художница-модельер. Но судьба уготована каждому своя. А. Зелинская вернулась на родину, пела в Большом театре главные партии (ныне ушла из жизни). А Бокова трагически завершила свой путь. Она стала, как говорят на Украине, “божевильной”, т. е. лишилась рассудка. Так она, очень красивая женщина, волнующая артистка, и умерла. Но все, кто служил с ней, кто видел ее на сцене, думаю, ее помнят.
П. Йоркин — балетмейстер. Это он, как и А. Макаров, слышал меня в Полтаве и потом назвал мое имя директору Харьковской оперы Б. С. Арканову. И я получил телеграмму-приглашение в Харьков, подписанную Аркановым и Альтшуллером. Потом мы все вместе служили в Свердловске.
В репертуаре театра были и “Сильва”, и “Цыганский барон”, и “Корневильские колокола”. Дирижировал последним спектаклем А. Пазовский. Как известно, Гренеше поет выходную арию “Плыви, мой челн”, вальсы, дуэты. В третьем акте спел я “Бродил я между скал”, провальсировал, как положено. Публика аплодировала. Тогда публику уважали и бисирование было дозволено. На этих аплодисментах и возгласах я подхожу к маэстро — “Что делать?”. Пазовский стоит, как в “Аиде”, опустив глаза. Публика аплодирует. Он стоит... Тогда я выхожу к суфлерской будке. А над Лазовским подшучивали, потому что у него были любимые, часто употребляемые слова — “ритмично, динамично”. Я жалобно говорю: “Я пел ритмично, динамично”. В зале хохот, аплодисменты и публики и оркестра. Тогда такая шутка была возможна.
А какой был В. Ухов в “Корневильских колоколах”! Был у нас такой случай. М. И. Донец в третьем акте выходит с фонарем. Кругом темнота. Я — Гренеше в растерянности от неожиданного шума шагов прятался в латы, когда приближался Донец. И в этой темноте шепотом на весь театр кричал: “Ой, граждане”. Какое сочувствие зала вызывала эта фраза. Она долго ходила в театре и в городе. Конечно, сейчас это выглядит шуткой. Но в этом было проявление единения со зрительным залом. И представилось мне сейчас, как в самом блестящем спектакля по Гоголю “Сорочинская ярмарка”, где все сияет, живет, смеется в конце старуха говорит: “И это было”.
Новосибирский театр оперы и балета
Когда Новосибирский театр оперы и балета еще не был построен, а московские архитекторы, пользуясь советами известного оперного режиссера И. М. Лапицкого, еще работали над проектом здания, уже тогда было много разговоров о том, что же это будет за театр. И речь шла не только об акустических качествах будущего сооружения, и даже не столько о них. Думали о труппе. Как заявит она о себе? Здание-то будет большое. Станет ли по-настоящему большим театр?
В 1949 году мне довелось петь на новосибирской сцене Фауста и Дубровского. Состоялось первое знакомство. Потом был 1955 год. Театр отметил свое десятилетие выступлениями в Москве. Впервые звучала тогда со сцены Большого театра исполненная новосибирцами замечательная опера венгерского классика Ференца Эркеля “Бан Банк”, которую они поставили первыми в Советском Союзе. Прошло еще пять лет, и вот мы беседуем о только что закончившихся в столице уже вторых по счету гастролях Новосибирской оперы.
Мне, конечно, трудно сохранить олимпийское спокойствие, когда речь идет о коллегах, но, ей-богу, я не преувеличиваю. Многие, многие слушатели и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и других районах нашей страны любят Новосибирский театр, и это проверенное чувство. Любят за его работоспособность, за его творческую самостоятельность и смелость. Прямо скажем, качества, не так уж часто встречающиеся в театрах.
Когда о совсем еще молодом театре говорят, что он имеет свое лицо — это очень высокая оценка. У новосибирцев это творческое лицо определилось, и мы сейчас имели возможность еще раз в этом убедиться. Они привезли в столицу десять новых спектаклей, поставленных в самые последние годы. Это совсем немало. Дело, конечно, не столько в цифре, сколько в том, что и как поставлено... Мы услышали “Князя Игоря” Бородина, “Дона Карлоса” Верди, “Девушку с Запада” Пуччини, “Ее падчерицу” Яначека (театр поставил эту оперу первым в Советском Союзе), “В бурю” Хренникова, “Ермака” Касьянова, “Овода” Спадавеккиа.
Перечень говорит сам за себя. Одни оперы совсем неизвестны в Москве, другие — мало известны. Какую же огромную работу должен был проделать театр, чтобы новое стало достоянием слушателей.
Я понимаю, как дорого певцу, артисту, каждое напечатанное о нем слово. Ведь труд исполнителя-певца вы ощущаете только до тех пор, пока он возле вас: звук умолк, и ничто уже не в состоянии передать подлинность звучания, но впечатление остается. Когда артист выходит на сцену, и тембр его голоса, созданный образ, актерское мастерство увлекают и покоряют вас, от этого хорошо на душе. И у слушателя, и у партнера по сцене. Значит, это хороший певец, хорошая певица.
В Новосибирской опере много замечательных исполнителей. На всю страну известно сейчас имя Лидии Мясниковой. В Новосибирском театре пели Арканов, Кривченя, Киселев, Калистратова, Первозванcкая. Украшением труппы являются Ульянова, Дикопольская, Кирсанов, Авдошина, Левицкий, Сорочинский...
По-моему, один из самых удачных спектаклей — “Овод”. Чувствуется та увлеченность, с какой театр работал над постановкой новой советской оперы.
Несколько слов об исполнителе роли Овода. На мой взгляд, Б. Кокурин продемонстрировал высокую профессиональную трудоспособность и в общем решил образ удачно. Мог ли он быть другим? Мог бы. В свое время Большой театр готовил оперу “Овод” композитора Зикса. И там центральный образ интерпретировался несколько по-другому. Б. Кокурин убеждает актерски и вокально. Внутренняя убежденность артиста — основа основ исполнения. Тогда приходит свобода, естественность поведения на сцене, тогда не надо форсировать звучание, ибо неверно полагать, что темперамент проявляется в форсировании. Пусть уж лучше кричат трубы, а не певцы.
Часто, когда поднимается занавес, раздаются аплодисменты. Они относятся к художнику. Спектакли новосибирского театра оформлены красочно, изобретательно. Заслуга в этом художников И. Севастьянова, А. Крюкова, А. Морозова. Правда, многое из того, что довелось видеть, чем-то напоминало работы Н. Рериха, Ф. Федоровского, В. Лосского. Но это я говорю совсем не для того, чтобы упрекнуть. Упрека заслуживает другое, о чем я уже не раз говорил...