— Можно подумать, для меня есть другая роль в этой пьесе, — и воспоминание о пяти представлениях в Лондоне и о критике, из-за которой спектакль пришлось снять, подступило горечью. Почему, ну почему ей давали неподходящие роли, и зачем она принимала эти дурацкие пари? От черной дыры зала у нее кружилась голова. Ей захотелось проверить свою память, и она пыталась вспомнить, что же бросали ведьмы в котел.
— Хвост змеи, кожу ящерицы, лягушачий палец, совиный глаз, — взахлеб перечислила Бабетта.
— Собачий клык, — добавила Лола, — волчий зуб.
— Обезьянью лапу, — решилась и Аврора.
— Не хотите впридачу крысу? — со смехом перебила их Глория. — А то забирайте мою, дарю!
Бабетта пошла в подвал за своими туалетными принадлежностями. Лестница, простая деревянная стремянка, шаталась под ее ногами. Внизу зияла черная дыра. Она шарила, пытаясь нащупать выключатель единственной лампочки, как вдруг Глория за ее спиной саданула по нему на ходу. Висевшая на проводе голая лампочка засияла так ослепительно, что Бабетта сощурилась и заслонила глаза рукой. Глория нетерпеливо подтолкнула ее, едва не свалив с лестницы, направилась к стиральной машине и открыла дверцу. Выкрученное белье все скукожилось. Глория с силой встряхивала его, расправляя, перед тем как повесить. Бабетта смотрела на груду мокрых рубашек Механика. Такой весь из себя борец за права женщин, а свое белье дает стирать жене: мол, ей это нравится!
— Я стираю, но не глажу, вот если возьмешься гладить — тогда, считай, попалась, — объясняла Глория, закидывая рубашки на натянутый провод.
Какое БЕЗОБРАЗИЕ, возмущалась про себя Бабетта. Она думала о своей сушильной машине, вспоминала, как бережно всегда обращалась у себя дома с вещами, и в ней поднималась злость на Глорию — неряха, все наспех, швырком, абы как, во всем такая, за что ни возьмется, и тут, конечно, вспомнился плагиат: ха-ха! Хороша же будет ее книга, сварганенная компьютером и переведенная в текстовом редакторе! С вырванными заживо кусками и незарастающими рубцами. Разбой, грабеж и полная противоположность ее представлению о том, как создается роман: замысел вынашивается, зреет, переносится на бумагу неспешно, вдумчиво, написанное без конца перечитывается и правится. Да уж, книга будет апокалиптическая, вроде этого подвала с мокрым бельем, пылью, поломанными игрушками, старой мебелью и прочим хламом…
— …и что же, твой дайджест, твой ремейк, твой компакт, в общем, эту твою ШТУКУ, — спросила она, — ты собираешься опубликовать?
— Конечно, кивнула Глория.
— И как потом будешь выкручиваться, это же подделка?
— Никакая не подделка, — ответила Глория, — а ПЕРЕВОД.
— Ну, ты даешь! — присвистнула Бабетта.
— Аврора Амер по-американски, — сказала Глория, — будет Глория Паттер.
Бабетта улыбнулась. Ей не приходило в голову сопоставить имена; впрочем, наложение Амер на Паттер все равно не дало ничего значимого. Она решила, что Глория шутит. Но та подошла к ней вплотную и посмотрела с такой осязаемой ненавистью, что Бабетта ощутила физический страх.
— Послушай, — прошипела Глория, — если бы тебе позарез нужны были деньги и ты нашла бы кучу долларов на тротуаре, что бы ты сделала?
— Взяла бы их, — ответила Бабетта.
— А если бы тебе срочно требовалась машина и ты увидела бы пустую, открытую, с ключом в замке зажигания?
— Взяла бы, — повторила Бабетта.
— Ну вот! А мне нужна книга, и я ее беру.
Бабетта уже пожалела, что ляпнула насчет долларов и машины. Ведь она, при ее-то честности, вернула бы деньги владельцу, а машину пригнала бы назад с полным баком бензина. Она не понимала, как Глория, знакомая с литературными нравами, могла хоть на секунду подумать, что роман — это всего лишь листки бумаги, никому не принадлежащие, и что любая книга только и ждет плагиатора, как пустая машина с ключом в замке зажигания.
А в данном конкретном случае Глория, очевидно просто плохо себе представляла реакцию Авроры Амер. Бабетта не раз убеждалась, что у людей, с виду ко всему равнодушных, собственнический инстинкт сосредоточен на чем-то одном, и уж тут они держатся руками и зубами. Если в один прекрасный день запахнет скандалом, Аврора Амер не из тех, кто подает в суд и улаживает дела через посредников-законников, нет — она потребует назад каждое слово, каждую запятую, придет за ними сама и получит свое, даже если для этого придется выпустить кишки лучшей подруге.
Бабетта почувствовала это на симпозиуме, когда Лола читала про смерть зверька. Она тогда посмотрела на писательницу, ожидая поймать на ее лице проблеск радости или тень волнения. Но то, что она увидела, ее даже испугало. Недотрога-то наша вся подобралась, карауля каждое слово, уставилась на рот актрисы блестящими от непролитых слез глазами, а губы ее шевелились, как будто она повторяла текст, забирала его себе, едва прочитанный, или, хуже того, считала слова, чтобы актриса ни одного не проглотила. К концу чтения Аврора Амер была похожа не на довольного успехом писателя, а на ювелира, с облегчением закрывающего лавку, где заперты в сейфе его сокровища.
— Это не одно и то же, — сказала Бабетта.
— Что не одно и то же?
— Ты хочешь книгу, тебе нужна книга — это совсем не то, что острая нужда в чем-то вещественном. Это уже не кража, это, с позволения сказать, насилие, уж ты-то знаешь, ты занималась проблемой депрессии у изнасилованных женщин.
— А я, по-твоему, кто? Я не изнасилована, не обобрана, не уничтожена? Что мне оставили, кроме права называться американкой, этого ничего не значащего ярлыка, который только ты одна рада носить? Я хочу книгу о моем происхождении, хочу книгу о моем детстве, хочу книгу, которая расскажет, кто я есть и откуда.
Здесь, в этом подполе, Глория была способна на все. Никаких границ, никаких рамок, законов и правил для нее больше не существовало. Она вышла из берегов, охмелев от собственной силы, неуязвимая, как разбушевавшаяся стихия, которой бесполезно противиться, все пригибающая, все сметающая, все отбрасывающая. Бабетта вообще-то не любила метафор, связывающих женщин с их природой и Природой с большой буквы, она находила, что это вчерашний день — низводить женщину до сейсмического явления, отказывая ей тем самым в рациональном мышлении. Но Глория невольно ассоциировалась с торнадо, ураганом, бурей. Она была волной, рождающейся от лунного притяжения в океане, цунами, что поворачивает вспять реки, смывает берега и уносит все на своем пути. Бабетте всегда хотелось хоть в чем-то, хоть внешне остаться женщиной — это была как бы защита от эксцессов. Она собирала свои вещи, чтобы скорей одеться, точно сбрую, с помощью которой надеялась сдержать обуздать эту неистовую стихию, вслед за Глорией грозившую и ей: она ведь тоже была женщиной сильной, способной одним взмахом руки смести все существующие нормы и правила. Впрочем, Глория вряд ли ей бы это позволила. В дуэте, который они составили, Бабетта всегда была вторым голосом и держалась на заднем плане.
Глории-то легче: нагнись и собирай материальные выгоды и моральные преимущества, которые давал ей статус чернокожей женщины, известной своими демократическими и антиколониальными убеждениями. Ей достаточно появиться — и этим все сказано. Кто решился бы выступить против? Это давало ей в интеллектуальном плане значительное пространство для маневра, она могла рассматривать такие идеи, употреблять такие слова — опровергая их, разумеется, — которые были бы обшиканы, прозвучи они при прочих равных условиях в устах любой другой.
Бабетта помнила, как Глория выручила одну участницу симпозиума из Европы, которая пренебрегла общепринятыми предосторожностями, забыв прежде всего заявить о своей благонадежности и откреститься от каких-либо уклонов. Она долго и опасно заигрывала с понятием ЖЕНСКОЙ ПЕРВОБЫТНОСТИ, затронувшем участниц в их феминистических чувствах. Договорить ей не дали: послышался свист. И тогда к растерявшейся докладчице подошла Глория и обратилась к аудитории: я, Глория Паттер, заявляю, что как женщина я первобытна, а также признаю первобытность моей расы. Я первобытна вдвойне: как женщина и как африканка. И будучи абсолютно первобытной, я стою у истоков мира и жизни. Гром аплодисментов. Но докладчица все же убрала слово «первобытный», когда готовила свою речь к печати.