— Успокойтесь, дорогой господинъ мой, отвѣчалъ Санчо; очень быть можетъ, что я ошибся на счетъ превращенія госпожи принцессы Миномиконъ, но что касается головы великана, или мѣховъ съ винами, и того, что вы пролили не кровь, а красное вино, то, клянусь Богомъ, въ этомъ я совершенно правъ: разрѣзанная вами, въ разныхъ мѣстахъ, козлиная кожа по сю пору лежитъ у вашего изголовья, и ваша спальня все еще похожа на винное озеро. Если вы мнѣ не вѣрите теперь, то повѣрите, — когда придетъ пора готовить яйца, то есть когда хозяинъ потребуетъ съ васъ денегъ за все, что вы перерѣзали и пролили у него. Я же душевно радуюсь, что царица наша осталась такою же царицей какою была, потому что въ ея царствѣ есть и моя доля, какъ у всякаго пайщика въ общинѣ.
— Я говорю только, что ты болванъ, Санчо, и больше ничего, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; прости меня, и позабудемъ объ этомъ.
— Да, да! воскликнулъ донъ-Фернандъ; всего лучше забыть; и, такъ какъ теперь уже довольно поздно, и принцессѣ угодно, чтобы мы отправились въ путь завтра, поэтому намъ остается только повиноваться ей. Ночь мы проведемъ въ бесѣдѣ, а утромъ пустимся въ дорогу вмѣстѣ съ господиномъ Донъ-Кихотомъ, и будемъ свидѣтелями неслыханныхъ подвиговъ его, во время этого великаго предпріятія, всю тяжесть котораго онъ великодушно взваливаетъ на себя.
— Это я долженъ сопутствовать и служить вамъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; теперь же мнѣ остается только благодарить васъ за вашу милость и считать себя обязаннымъ за доброе мнѣніе обо мнѣ, которое я постараюсь всѣми силами оправдать, хотя бы это стоило мнѣ не только жизни, но даже чего-нибудь большаго, если это возможно.
Пока Донъ-Кихотъ и Фернандъ обмѣнивались любезностями и предложеніями услугъ, въ корчмѣ неожиданно появился новый путешественникъ, привлекшій всеобщее вниманіе. Костюмъ его показывалъ, что это христіанинъ, недавно возвратившіеся изъ мавританскихъ земель. На немъ былъ надѣтъ голубой камзолъ съ короткими рукавами, безъ воротника, голубые брюки и фуражка такого же цвѣта; за стальной перевязи, обхватывавшей его грудь, висѣла мавританская шпага. Вмѣстѣ съ нимъ, верхомъ на ослѣ, пріѣхала женщина въ мавританскомъ костюмѣ. Лицо ея было закрыто вуалью, а голова обвязана широкимъ головнымъ покрываломъ. Длинное, арабское платье, съ накинутымъ сверху краснымъ плащемъ, закрывало ея отъ шеи до ногъ. Смуглый, съ длинными усами и окладистой бородой, кавалеръ ея — повидимому, лѣтъ сорока съ небольшимъ, былъ крѣпко и хорошо сложенъ, и казался бы знатнымъ господиномъ, еслибъ былъ одѣтъ немного иначе. Войдя въ корчму, онъ попросилъ отвести ему отдѣльную комнату и остался очень недоволенъ, узнавши, что всѣ комнаты заняты. Обратясь за тѣмъ въ дамѣ-мавританкѣ, судя по ея костюму, — онъ взялъ ее на руки и помогъ ей сойти съ осла. Въ ту же минуту Лусинда, Доротея, хозяйка, дочь ея и Мариторна окружили незнакомку, привлеченныя ея своеобразнымъ костюмомъ, подобнаго которому имъ никогда не случалось видѣть.
Всегда любезная и предупредительная Доротея, видя, какъ непріятно подѣйствовало за мавританку извѣстіе, что въ домѣ не оказалось отдѣльной комнаты, добродушно сказала ей: «не безпокойтесь, сударыня, о томъ, что эта корчма представляетъ такъ много неудобствъ, что дѣлать? это общее свойство всѣхъ корчмъ. Но если вамъ угодно будетъ раздѣлить наше убѣжище, (она указала за Лусинду), то, быть можетъ, въ продолженіи всей дороги, вы нигдѣ не встрѣтите болѣе радушнаго пріема.» Ничего не отвѣчая, незнакомая дана встала со стула и скрестивъ на груди руки, наклонила, въ знакъ благодарности, голову и нагнулась всѣмъ тѣломъ. Молчаніе ея окончательно убѣдило всѣхъ, что это мавританка, не знающая языка христіанъ; между тѣмъ плѣвникъ, занимавшійся до сихъ поръ другимъ дѣломъ, возвратился къ своей дамѣ, и видя, что она ничего не отвѣчаетъ окружавшимъ ее со всѣхъ сторонъ женщинамъ, сказалъ имъ: «дѣвушка эта почти вовсе не знаетъ нашего языка и говорятъ только за своемъ родномъ; поэтому она ничего не можетъ отвѣтить вамъ.»
— Мы ее просимъ только провести эту ночь въ одной спальнѣ съ нами, отвѣтила Лусинда. Мы постараемся доставить ей здѣсь всевозможныя удобства и примемъ ее съ тою заботливостію, съ какою должны принимать иностранца, а въ особенности иностранку.
— Цалую ваши руки за нее и за себя, сказалъ плѣнникъ, и вполнѣ оцѣняю ваше лестное предложеніе; оно слишкомъ значительно, принимая во вниманіе мое положеніе и то, кѣмъ оно сдѣлано.
— Скажите, пожалуйста, эта дама христіанка или магометанка? спросила Доротея. Ея платье и молчаніе заставляютъ васъ думать, что она не той вѣры, какой намъ хотѣлось бы.
— Тѣломъ и платьемъ она магометанка, отвѣчалъ плѣнникъ, во душой истинная христіанка, потому что она пламенно желаетъ быть ею.
— Она, значитъ, не крещенная? сказала Лусинда.
— Пока нѣтъ, отвѣтилъ плѣнникъ, ей некогда было окреститься со времени отъѣзда вашего изъ ея родины Алжира, и такъ какъ она не подвергалась пока такой опасности, которая побудила бы окрестить ее прежде исполненія извѣстныхъ обрядовъ, требуемыхъ святой нашей матерью церковью, поэтому она и не торопилась. Но Богъ, я полагаю, скоро дозволитъ окрестить ее съ торжественностью, достойной ея происхожденія, болѣе высокаго, чѣмъ это можно предположить, судя по ея костюму.
Слова эти пробудили всеобщее любопытство. Всякій горѣлъ желаніемъ узнать, кто этотъ плѣнникъ и эта мавританка; но никто не рѣшился спросить ихъ объ этомъ тотчасъ же, сознавая, что имъ нужно дать теперь спокойно отдохнуть, а не разспрашивать ихъ, кто они такіе. Доротея взяла за руку мавританку, и усадивъ возлѣ себя, попросила ее снять вуаль. Въ отвѣтъ за это мавританка взглянула за плѣнника, какъ бы спрашивая у него, что ей говорятъ и что слѣдуетъ ей дѣлать? Плѣнникъ сказалъ ей по арабски, что ее просятъ снять вуаль, и что она хорошо сдѣлаетъ, исполнивши эту просьбу. Услышавъ это, незнакомка въ туже минуту приподняла вуаль и открыла такое прекрасное лицо, что Лусинда нашла ее прекраснѣе Доротеи, а Доротея — прекраснѣе Лусинды; и всѣ единодушно согласились, что если какая-нибудь женщина могла сравниться. производимымъ ею очарованіемъ, съ Доротеей и Лусиндой, такъ это безспорно, обворожительная мавританка; нѣкоторые находили ее даже прекраснѣе двухъ знакомыхъ намъ красавицъ. И такъ какъ красота невольно влечетъ въ себѣ ваши симпатіи, поэтому всѣ гости поспѣшили услуживать очаровательной незнакомкѣ, а донъ-Фернандъ спросилъ у плѣнника, какъ ее зовутъ?
«Лелйла Зораида», отвѣтилъ плѣнникъ; не успѣлъ онъ, однако, проговорить этихъ словъ, какъ мавританка, догадавшись о чемъ его спрашивалъ христіанинъ, торопливо воскликнула съ какимъ-то очаровательнымъ неудовольствіемъ: «No, no, Zoraida, Maria, Maria,» давая понять, что ее зовутъ Марія, а не Зораида. Эти слова и проникавшій въ душу голосъ мавританки вызвали слезы на глазахъ нѣкоторыхъ слушателей, а особенно слушательницъ, отъ природы болѣе нѣжныхъ и сострадательныхъ, чѣмъ мужчины.
— Да, да, Марія, Марія, сказала Лусинда, восторженно обнимая ее.
— Si, si, Maria, Zoraida macange, то есть Зораиды нѣтъ болѣе, отвѣчала мавританка.
Между тѣмъ наступалъ вечеръ, и хозяинъ, по приказанію донъ-Фернанда, постарался приготовить самый лучшій обѣдъ, какой можно было сдѣлать въ его домѣ. Въ назначенный часъ, путешественники ваши усѣлись за длинный, узкій столъ, такъ какъ во всемъ домѣ не оказалось ни круглаго, ни четыреугольнаго. Первое мѣсто за столомъ было предложено Донъ-Кихоту, напрасно старавшемуся отклонить отъ себя эту честь; возлѣ него, какъ возлѣ своего рыцаря, помѣстилась, по желанію Донъ-Кихота, принцесса Миномиконъ. За ними сѣли: Лусинда и Зораида, а напротивъ донъ-Фернандъ и Карденіо; рядомъ съ дамами помѣстился священникъ и цирюльникъ; и за тѣмъ остальныя мѣста завяли другіе мужчины. За обѣдомъ, проходившемъ очень весело и уничтожавшимся весьма исправно, всѣ невыразимо обрадовались, когда Донъ-Кихотъ, переставши ѣсть и движимый тѣмъ же побужденіемъ, которое заставило его нѣкогда обратиться съ длинной рѣчью къ пастухамъ, вознамѣрился сказать что-то и теперь.