— Факт: пятки желтые и пульса нет… Ну куда он такой пойдет?! Кому он такой нужен-то?!
После этого Миша Бурков глотнул еще немного «бодрящего» из бутыли и посмотрел на стол, втайне надеясь, что покойничек все же на месте, что «лекарство» подействовало и кризис миновал. Увы, мрамор был пуст.
Растерянно поморгав еще несколько минут, прозектор, цепляясь за стены, отправился принимать душ Шарко, показывая дули окрестным покойничкам, ждущим от него хирургического вмешательства в их сокровенные глубины, и с обидой в голосе сообщая им, что раз они теперь без спроса бегают по своим делам, то ни в какой театр он не пойдет. А там пусть хоть вся ихняя труппа трясет в своем гадком «Вишневом саду» два часа подряд сиськами, позоря имя незабвенного душеведа Чехова, ему, прозектору Мише Буркову, плевать хотелось на такое новаторство!
В больничном коридоре его встретил раздетый до трусов санитар Саша, дико хохотавший над чем-то. Поскольку состояние Миши было идентичным состоянию Саши, души обоих медицинских работников с нежностью потянулись друг к другу.
— Почему? — с трудом выговорил прозектор, имея в виду внешний вид санитара. — Где форма одежды, брат? — прозектор все же заставил свой язык пояснить свой первый вопрос.
— «Жмурик» раздел! — хохотал Саша, багровый от веселья и неподдельного ужаса. — Майор-то деру дал! В моих штанах, понимаешь, в рубахе. Во, даже ботинки снял. Ругался, что жмут… А от носков отказался. Почему отказался? Я их ношу-то всего полгода…
— Значит, все верно, — грустно сказал Миша.
— Что, Михал Семеныч, верно?
— Да про утюг! Погорел мой костюмчик, погорел!
И прозектор стал вдруг всхлипывать, как обиженный ребенок. Он хотел сказать совсем не о костюмчике. Он хотел сказать о незыблемых законах природы, которые больше не выполняются, поскольку натурально умерший человек может самовольно уйти из-под ножа в голом виде, наплевав на другого человека, например, честного прозектора с именем, репутацией и профессиональным долгом. Наплевав ради своих суетных сиюминутных желаний.
«Ведь все равно еще раз умрет рано или поздно, — думал, всхлипывая, Бурков. — Куда ж он от меня денется?» Честно говоря, прозектор расценивал этот побег «жмура» как оскорбление действием.
— Не плачь, Семеныч, — санитар перестал смеяться и ласково посмотрел на прозектора, бесконечно теперь ему симпатичного. — Раз такое дело, давай добавим?
— Давай, — всхлипнул Бурков.
— А у тебя, Семеныч, есть? — санитар вплотную подошел к прозектору и обнял его. — Есть?
— Есть, сколько хочешь есть, — все так же всхлипывал Семеныч.
— Хорошо! Как хорошо! Хотел уходить от вас сегодня, раз такое дело, раз «жмурики» повсюду бегают да еще людей раздевают. А теперь не уйду. Тебя бросать не хочу! Доведут они тебя, Семеныч! Брось ты их, «жмуриков»-то! Айда со мной на Азов, на песочек: рыбку ловить будем и соленую ее с пивом… Хорошо!
— Костюмчик мой того, Саша, нету… Без костюма я теперь, — Михаил Семенович доверчиво прижал голову к плечу санитара, как младенец, ища утешения.
— Ну и плюнь на него! И я без костюма! — санитар старался приободрить друга.
— Плюну… А пойдем, Сань, Шарко принимать? Я уже иду.
— Пойдем, Семеныч. Только сначала добавим по граммульке!
И обнявшись, как закадычные друзья, наконец-то встретившиеся после долгой разлуки, санитар и прозектор повернули к анатомичке, где у Михал Семеныча Буркова оставалась еще «недобитая» бутыль чистейшего медицинского.
Стоит ли говорить о том, что друзья так и не сподобились принять душ Шарко и что испуганная жена прозектора обнаружила его, мертвецки пьяного, ночью в анатомичке среди «жмуриков» на мраморном ложе, как раз на том, с которого сбежал майор? Рядом на полу покоилось тело санитара. Саша крепко сжимал в руках пустую бутыль. Он таки добил ее, «родимую»…
При санитаре не нашли никакой верхней одежды, кроме трусов, носков и белой простыни. У жены прозектора и насмерть испуганного медперсонала сперва возникло даже подозрение, что здесь разыгралась какая-то страшная трагедия. Но, не обнаружив никаких ран на теле обоих, все понемногу успокоились.
Мизансцену оживляли отдельные всхрапы прозектора и «аромат», исходящий от носков санитара. Этот самый «аромат» забил все мыслимые запахи анатомички.
Когда Михал Семеныча и Сашу выносили из морга почему-то вперед ногами, старшая медсестра недосчиталась одного «жмура».
В ужасе она шепнула практикантке Кате:
— Майор пропал… В морге нету.
— Ай! — прижала Катя ладонь к открытому рту. — А, может, они его, — Катины глаза округлились до правильной геометрической формы, -…съели???
— Ага! — пришла в себя старшая медсестра. — Закусили, как огурчиком! — и, выразительно глядя на Катю, она красноречиво покрутила у ее виска указательным пальцем.
Майор Хромов стоял на больничном дворе и решал, как ему быть дальше. После того как он позаимствовал верхнюю одежду у пьяного санитара и с треском влез в нее, не обращая никакого внимания на икавшего ему в спину Сашу, он окончательно вернулся к себе.
Нужно было спешить, счет шел уже на минуты.
Во дворе стоял медицинский «рафик». Майор подергал дверь кабины. Дверь была заперта. Тогда он подошел к боковой двери и рванул ее. Дверь тут же открылась. Не теряя времени, Валерий Николаевич перелез через спинку кресла водителя и стал ковыряться в проводах, пытаясь завести мотор.
— Эй-эй, парень, ты что там делаешь? — к «рафику» подскочил средних лет мужчина, вероятно, шофер.
— Ключи при тебе? — спросил Хромов водителя
— Да, а что?
— Ну так давай скорее сюда, — Валерий Николаевич открыл дверь и с нетерпением протянул руку.
— Эге, да кто ты такой? Я тебя не знаю! — шофер невольно сделал шаг назад и отвел за спину правую руку.
— А я тебя знаю, — с улыбкой сказал Хромов. — Ты, Федор Иванович, час назад съел триста граммов полукопченой колбасы с батоном и выпил кисель из банки.
— Ну и что? — уставился на Хромова Федор Иванович.
— А то, что ты, старый мерин, — голос Хромова зазвучал строго и по-прокурорски убедительно, словно он читал обвинительное заключение в зале суда, — пока ел колбасу, все время подло думал о соседке своей Зое, хитрой и гулящей бабе, которая утром тебе, дураку, подмигнула, когда твоя жена Нюра, женщина выше всяких похвал — трудолюбивая и честная, сказала, что поедет к своей матери в Саблино и там заночует!
Федор Иванович, как метко выражается наш соотечественник, натурально офонарел. Он опустил руки и открыл рот. Валерий Николаевич уже вышел из машины, взял из безвольной руки водителя ключи и вновь сел в «рафик», а тот все стоял и смотрел на этого неизвестно откуда здесь взявшегося субъекта, напомнившего ему о неминуемо грядущем Страшном Суде.
Когда «рафик» выезжал с больничного двора, Федор Иванович перекрестился и подумал, что ему уже давно пора сходить в храм исповедаться… «И свечку Михаилу Архангелу поставить надо. Никак он приходил?» — спросил водитель сам себя и тут же в благоговейном страхе отвесил земной поклон последнему колесу удаляющегося микроавтобуса с красной полосой на борту.
— Я тебе не судья, Вадим, — сказала Елена Максимовна, продолжая сжимать в руке браунинг. — Пусть тебя судят другие… Мальчик, слава Богу, скоро будет здесь. Пожалуйста, сядь на стул и не шевелись, а то мне придется тебя застрелить. Я слабая женщина и мне с тобой не справиться. Прошу тебя, не шевелись. Сейчас мне позвонят, а потом я позвоню в Управление, и за тобой приедут…
— Ты ошибаешься, девочка. Не все так просто, как тебе хотелось бы. Ты, вероятно, считаешь меня этаким великовозрастным хлыстом, не способным к оценке и анализу происходящего… Кто тебе сейчас звонил?