– Здесь, пожалуйста, – сказала Аня.
Они вышли.
– Вот он, мой дом, мой подъезд… и во-он, на шестом этаже недреманное око моей мамы.
Сергей Павлович глянул вверх – и точно: в единственном, пожалуй, на весь дом освещенном окне видна была чья-то голова.
– Он умер?
– Умер, – кивнула Аня. – И уже там, – она указала на черное низкое небо с плывущими по нему серыми тучами, – встретив, наконец, Царя, все Ему рассказал… И горько печалился, что не принес Ему на земле достойных даров. А Христос ответил…
– Я знаю, чтó Он ответил, – перебил Аню Сергей Павлович и, шагнув к ней, положил руки на ее плечи. – Я не знаю, что мне делать… и с Петром Ивановичем, дедом моим, и с этим Завещанием… Ну и вообще. Аня! – умоляюще сказал он. – Не покидайте меня. Я без вас…
Она приложила ладонь к его губам.
– Тише, тише… Я боюсь слов. Но я с вами… Я с тобой, Сережа…
И, чуть приподнявшись на цыпочки, она коснулась губами его щеки.
Глава 4
ДТП
1
Что же касается жизни Сергея Павловича после упомянутых выше событий и встреч, то внешне она совсем не переменилась. Собственно говоря, никаких оснований для перемен не было и даже быть не могло. Откуда, милые вы мои?! Взять хотя бы квартирный вопрос. И в лучшие-то времена очередь на жилье двигалась на «Скорой» в смысле, прямо противоположном названию этого медицинского учреждения: медленно, удручающе медленно, неощутимо медленно. Последним счастливчиком в памяти коллег остался доктор Сдвигов, получивший квартиру не то в Ленине-Дачном, не то в Бибиреве, а может, и в Отрадном и навеки сгинувший где-то там, в панельных джунглях, и, по слухам, неплохо устроившийся в местном кожвендиспансере. Количество желающих обрести наконец собственную крышу над головой с тех пор не уменьшилось и даже напротив: прибавилось за счет создания новых семейных союзов, рождения детей и прямо-таки повального нашествия немощной старости с сопутствующими ей свидетельствами об инвалидности, потребности в уходе и праве на льготные квадратные метры жилищной площади. «Ах, льготы?! – трагически воскликнул однажды председатель профсоюзного комитета «Скорой» Геннадий Яковлевич Ципилис, брезгливо, как заразную, отодвигая подальше справку, которую положил перед ним молоденький доктор, обремененный престарелым отцом, год лежащей в инсульте старухой-матерью и супругой, готовой вот-вот произвести на свет законно зачатое дитя. – Да ты хоть знаешь, что такое льготы?» – «Нет», – трепеща, отвечал робкий проситель. «Ты живешь, ешь, пьешь и размножаешься – и это уже такая тебе льгота, что дальше некуда!»
В свете вышеизложенного Сергей Павлович и не рыпался. Он к тому же был прописан в квартире бывшей жены и таким образом являлся формальным обладателем целого состояния даже не в девять, а в целых одиннадцать квадратных метров жилой площади, не считая милой кухоньки с занавесочками и цветочками на подоконнике, толчка синего фаянса с голубым ковриком под ногами и ванной, чья длина позволяла растянуться почти во весь рост. Нет, нет. Нечего было и мечтать. Хотя в то же время далеко впереди, у самой, так сказать, линии горизонта, смутно вырисовывались некие новые перспективы, которые, будучи претворены, овеществлены и закреплены, могли потребовать от него самых решительных шагов. Прийти, к примеру, к тому же Ципилису и стукнуть кулаком по столу. Нет, сначала объявить: «Я женюсь». Тот ему пожелает счастья и посулит небольшую ссуду в пределах скромных возможностей «Скорой», и тогда получит в ответ кулаком по столу.
Или занять денег на кооператив.
Или выиграть в лотерею.
Или, едучи на «Скорой», увидеть неподвижное тело посреди глухого переулка, подобрать, почистить, привести в чувство – и оказаться лицом к лицу с послом Соединенных Штатов г-ном Томпсоном, который в знак благодарности и в залог неразглашения подробностей вручит благородному спасителю такой, знаете ли, истинно американский, желтой и плотной бумаги конверт, радующий руку и веселящий сердце своей приятной тяжестью. Что вы, что вы, господин посол! Клятва Гиппократа, священные обязанности врача, нравственное чувство во мне и звездное небо надо мной… Небо, впрочем, было низким, тяжелым и темным. O, no, no! Как это лючьше сказать русски язык: долг платьежом красный.
Или папа, прослезившись, но вместе с тем будучи совершенно трезвым, добровольно переселяется в маленькую комнату, предоставляя сыну большую. Семнадцать метров сыну, и десять – мне. Ибо что мне нужно в краткие дни оставшейся жизни? Уж всходит надо мной последняя заря. Скромное ложе, приют тревожного сна, переходящего в вечное забвение. Стол и десть бумаги, побуждающей к творчеству. Вечным пером – вечные мысли. Назидание потомкам. Пусть мой удел послужит вам уроком. Блюдите печень, отвращаясь от порока.
Точно такими же, то есть исключительно бесплодными фантазиями и чистой воды маниловщиной всякий раз оказывались вдруг и неведомо по какому поводу возникающие надежды на повышение зарплаты. Смешно, ей-Богу, смешно, коллеги. Кто повысит? А самое главное: за счет чего? Когда все вокруг катится в тартарары, ожидать от государства справедливой оценки труда – это, друг мой, всего лишь одна из разновидностей мазохизма. Таковыми словами охладил Виктор Романович Макарцев студиоза, однажды утром с вытаращенными глазами принесшего весть якобы из Минздрава: всем! с будущего месяца! и в два раза! «Я взглянул окрест себя, и душа моя страданиями человечества уязвлена стала», – прибавил Виктор Романович и с горечью определил, что многим коллегам неведомо, из чьей груди вырвался некогда этот вопль. «Я думал, Викроманыч, это вы, – простосердечно признался студиоз. – Очень похоже». «Если бы! – воскликнул Макарцев. – Пусть это не стихи, а проза – но какова высота! Благородство! Дерзновение! Я взглянул окрест, – задумчиво повторил он, – и увидел нищету, грязь и поруганное человеческое достоинство. И лишь одно лицо я увидел озаренное светом. Сергей! Друг! Поведай нам тайну найденного тобой счастья!»
И он был не первым, кто отметил перемены в облике Сергея Павловича.
С некоторых пор доктор Боголюбов, должно быть, и в самом деле производил впечатление человека, несколько ошеломленного выпавшей ему неслыханной удачей. Во всяком случае, теперь он нередко и совершенно беспричинно улыбался рассеянной и задумчивой улыбкой, свидетельствующей о его пребывании в мирах, не имеющих точек соприкосновения с юдолью забот и печалей, каковой являлась не только девятая подстанция «Скорой помощи», но и вся наша жизнь. В извечном противостоянии духа и материи Сергей Павлович на сей раз решительно занял сторону духа, благодаря чему получил упоительную возможность рука об руку с Аней прогуливаться по неземным лугам, изредка останавливаясь и нежно притрагиваясь губами к ее лбу, щекам и лишь в последнюю очередь мимолетным, трепетным и едва ощутимым поцелуем касаясь уголков ее рта. Иная, более тесная близость была бы здесь предосудительным и недопустимым торжеством материи, и, понимая это, Сергей Павлович не осмеливался переступать невидимую грань. Плоть стонала, требуя соединения не только душ, но и тел, однако у него хватало разума и воли осаживать ее до той поры, когда между ними не будет никого – ни убитого на афганской войне ее возлюбленного, ни Людмилы Донатовны, настойчиво манящей Сергея Павловича за темный занавес; когда растворятся, уйдут, канут в Лету еще разделяющие их тени, и они, оставшись наедине, станут наконец мужем и женой.
Между тем вслед за другом Макарцевым многие отмечали нисшедшее на Сергея Павловича просветление и даже пытались объяснить его – всякий, разумеется, на свой лад. Встретивший соседа у лифта шакал-Бертольд буркнул, что Сержик наконец-то рупь нашел; среди коллег в ходу были две версии, одна неправдоподобней другой, а именно: возвращение в лоно семьи и заманчивое предложение из-за бугра, которое доктор Боголюбов по вполне понятным соображениям не желает предавать огласке. Подогревая всеобщий интерес, друг Макарцев шептал по углам, что собственными глазами видел полученное Сережкой письмо от заместителя самого Дебейки по кадрам, коим мистера Боголюбова приглашали в знаменитую на весь мир клинику врачом-кардиологом с первоначальной оплатой шестьдесят пять тысяч долларов в год. Контракт, правда, пока только на год, но при Сережкиных-то талантах непревзойденного диагноста кто посмеет усомниться, что они в него вцепятся руками и ногами. И шестьдесят пять кусков зелени для Сережки далеко не предел. Докторá его уровня там и по триста, и по пятьсот тысяч гребут. Свой дом, пара машин, жратва на любой вкус и барышни на выбор: для утех – чернее ночи, для души – белее дня. Возрадуемся, о братья, взлету нашего друга и воспоем ему велию славу! Он доболтался, друг Макарцев. Начальник подстанции, хмурый, пьющий мужик лет пятидесяти, в былые годы слывший отменным хирургом, но вдруг и резко сошедший с рельс и оказавшийся на «Скорой», после дежурства призвал к себе доктора Боголюбова и для начала предложил ему накатить сто пятьдесят. После некоторых колебаний Сергей Павлович отказался. «Во, во, – отметил начальник, – все говорят, что переменился. Ну, ты как хочешь, а я выпью». Он выпил, хрустнул маринованным огурцом и, подперев лысую голову руками, изрек: «Если фартит – не строй из себя целку». Трижды прокляв Макарцева, Сергей Павлович пожал плечами. «Не понимаю». – «Ага. Моя твоя не понимай. А я говорю: раб нерадивый! Посмей только закопать в землю приплывший тебе талант – я тебя лично удавлю». – «Да ты о чем?! – вскипел Сергей Павлович. – Витька Макарцев болтает, а вы тут все уши развесили. Какое приглашение?! Какой Дебейки?! Нужен я ему… Да я по-английски ни в зуб ногой – ты хоть об этом подумай, лысая твоя башка!» – «Ничего, – быстро пьянея и для облегчения трудностей произношения переходя на отрывистую речь, отвечал начальник подстанции. – Есть методы. Гебешников учат. Полное погружение. Два месяца. И за бугор». «Я тут сдохну, – пообещал Сергей Павлович, – и бугор будет исключительно на могилке». – «Темнишь? И правильно. На твоем месте. Я бы тоже темнил».