Гриня быстро-быстро закивал. Павел отмотал пластыря, заклеил Грине рот, потом откупорил шампанское, отпил полбутылки, сказал:
— А ничего — газировка… Но не вино, нет, не вино…
Подойдя к Грине, осторожно поднес округлое горлышко к заднице и одним движением вогнал поглубже. Гриня замычал, задергался, страшно выпучив глаза, Павел наклонился к нему, горько улыбнулся, сказал:
— Вот теперь вы меня аж десять раз убьете… Ты что же, козел этакий, и правда, решил, что я тебя трахнуть могу?! Я предпочитаю, чтобы ниже этой дырки, ничего не висело, а было бы более приятное отверстие. И вот что, Гриня, милицию не вызывай. Ты заметил, что я не оставил в комнате ни единого отпечатка? Так что, будет твое слово, против моего. А я скажу, что ничего не знаю, и ничего не видел, может, ты таким извращенным способом онанизмом занимаешься?.. — направившись к двери, он приостановился, сказал: — Не журись, Гриня. Женщины, это такие загадочные существа, что никогда не поймешь, что они отколют в следующий момент. Твоя баба, увидев тебя в таком положении, может, еще крепче тебя любить станет. Да и уважать еще сильнее станет. Как же, ты ж преуспевающий практикующий врач, аж задницей шампанское хлебаешь! И скажи мне спасибо, что я не поступил с тобой так, как в средние века поступали господа ландскнехты с богатыми лавочниками и ростовщиками в захваченном городе, чтобы узнать, где они зарыли свое золото. Они их сажали в уголок на винную бутылку. Так вот, бутылка едва до половины влезала, а бедняги уже все свои клады сами выдавали…
Павел еще полюбовался картиной. Зрелище было великолепное, будто ожило одно из нетленных полотен великого Босха. И вдруг он представил себя на месте Грининой любовницы: вот она открывает дверь своим ключом, входит… Его согнул пополам такой приступ смеха, что он минут пять не мог разогнуться. Кое-как вывалившись из квартиры, и то и дело похохатывая, пошел к остановке. После такого издевательства братки точно потеряют голову. Узнать бы еще чей-нибудь адрес…
У Люськи его ждал сюрприз. Она открыла дверь, будучи одетой не в халатик, а в свои толстые шерстяные гамаши и черную обтягивающую кофту. Вид у нее был весьма оживленный, а на одновременно и злом, и радостном лице сияло выражение: зря ты пришел, лучше бы ты валил отсюда, но если пришел, тебе же хуже будет. В квартире было накурено так, что Павел тут же воспарил к потолку, заместо того пресловутого топора. Он молча снял куртку, повесил на вешалку и вошел в комнату. В кресле монументально возвышался Женька Кобылин. Личность по-своему легендарная. Он изредка захаживал в литобъединение, слушал разговоры с пренебрежительной усмешкой. Павел никак не мог его представить за пишущей машинкой. Ростом, пожалуй, выше, чем метр девяносто, с крупной головой, с лицом, тяжелым и крупным, будто вылитом из чугуна, и с ручищами, пожалуй, вполне способными подковы ломать. Он считал себя критиком, писал критические статьи, посылал их в журналы, в "Литературную газету", но никто, ни разу не напечатал ни единой его статьи. Да и кому интересен критик, который считает Кочеткова гениальным писателем, а кумиром у него числится вождь всех времен и народов товарищ Сталин?
Павел радостно вскричал:
— Женя! Сколько лет, сколько зим?! Что-то тебя давно в литобъединении не видать…
— Что там делать… — проворчал Женька, нехотя подавая Павлу руку.
Павел сел в кресло, сказал:
— Мои последние рассказы будут обсуждать на ближайшем собрании, кстати, завтра. Мне бы очень хотелось послушать твое мнение.
— Мне не интересно все, что ты пишешь! — отрезал он категорично.
Павел понял, что Люська над ним поработала, раньше он старался не оскорблять Павла. Господи, что же делать? С помощью снотворного со слабительным от него не избавишься, он просто не пьет. Курить курит, как паровоз, но спиртного в рот не берет. А Люськина квартира Павлу просто необходима, хотя бы на одну ночь. Расчет прост, если братки его не найдут — хорошо, а если накроют здесь — еще лучше. Сразу они с ним не справятся, поднимется большой шум, он их тут будет помаленьку гасить в коридоре да на лестничной клетке, а Люська с воплями будет метаться по всему подъезду. Народ в десяток телефонов начнет в милицию названивать. Это не бассейн, это там Колян мог с честными глазами утверждать, будто Павел сам его позвал, старого друга. Тут ему придется попотеть, объясняя, чего он делал в малосемейке, населенной пенсионерами?
Павел решил попробовать один прием, довольно действенный против Женьки. Как-то на собрании литобъединения речь зашла о Сталине. Именно тогда Павел высказал свои соображения насчет того, что Сталин собирался первым начать войну. И именно тогда Павел впервые его назвал самодовольным дураком, угробившим целый народ. Женька резко поднялся, и вышел вон.
Посмеиваясь, Павел сказал:
— Естественно! Как же мои рассказы и повести могут быть интересны человеку, который абсолютного бездаря считает гениальным писателем, а кровавого выродка числит великим государственным деятелем?
То, что произошло, Павел никак не ожидал. Женька вдруг побелел и медленно выговорил:
— Ты, козел, за что ее ударил?
— Кого?! — изумился Павел, уже напрочь забыв, что влепил Люське по физиономии, за тот идиотский крест.
— Щас узнаешь, кого…
Павел сидел в очень неудобном положении, во втором кресле, однако успел нырнуть под удар чайникоподобного кулака, и тут же пришлось уворачиваться от довольно умелого удара снизу. Поняв, что кулаками не попасть, Женька схватил его за свитер, и снова замахнулся. Павел довольно легко вывернулся из захвата, нырнул под руку, успел выскользнуть из кресла. Женька стоял в неустойчивом положении, склонившись к креслу. Павел изо всех сил толкнул его в спину. Женька попытался упереться в спинку кресла руками, но перевернулся вместе с ним, кувыркнулся под стол и грянулся об пол так, что гул прокатился по всему дому.
Павел отпрыгнул к двери. Женька вылезал из-под стола, глаза его были белыми и квадратными от ярости. Павел вдруг подумал, а не пересекался ли он с Николаем? Да нет, вроде не пересекался… Черт, с таким верзилой легко не справиться, можно и изувечить… Шуму Павлу вовсе не хотелось, совсем не хватало попасть в милицию. Пока он будет возиться с Женькой, Люська будет метаться по подъезду, вопить и звать на помощь.
Павел медленно выговорил:
— За козла ты мне ответишь, но не сейчас…
Павел намеренно приподнял свитер, чтобы Женька увидел нож. Тот сразу не кинулся, но пер на Павла, сторожа взглядом каждое его движение. Павел нашарил куртку, снял ее с вешалки, стараясь не поворачиваться спиной, отпер замок и вышел из квартиры. У него уже и чувства унижения не было. Люську точно не переделать, а за козла надо бы Женьке морду начистить, чтобы неповадно было.
Он вышел из подъезда, подумал, что домой рано идти, еще пару ночей надо перекантоваться где-нибудь, разозлить получше банду, чтобы они с оружием пришли, и тогда стрелять, стрелять насмерть, без всякой пощады! Козлов учить надо. Он дошел до ближайшей телефонной будки, позвонил Оксане, на сей раз трубку она взяла сама.
— Здравствуй… — тягуче выговорил Павел.
Она его узнала сразу, закричала:
— Паша! Паша! Ты где пропадал?
— Как где? Беспокойная жизнь подпольщика, понимаешь… Мне переночевать негде… Поможешь?
— О чем разговор, Паша? Встречаемся там же, где и прошлый раз… — многозначительно проговорила она. — Через полчаса. Успеешь?
Павел засмеялся:
— Твой телефон не прослушивается, не те возможности у этой шпаны…
Повесив трубку, он раздумчиво повторил:
— Вот именно, шпана… Какой там пистолет был у Николаши?
Насколько Павел разглядел в темноте, у Николая был «ТТ». Пистолет, которым вооружается всякая мелкая шпана.
Магазин, как и прошлый раз, ярко сиял витринами. Оксана болтала с продавщицей, увидев его, весело проговорила:
— Вот это он и есть, Любочка…
Любочка с любопытством спросила:
— Вас, правда, убить хотят?