Таких Чикатилл, любителей расчленять, гораздо больше, чем вы, люди думаете, у вас мучить друг друга вообще в порядке вещей. Не без нашей помощи, разумеется, то есть духов злобы поднебесной… А ваши разговоры «на злобу дня!.». Тогда, после конца времён, когда лишь наше бессмертное сознание, отлучённое от Бога, останется в вечной тьме, неизъяснимым утешением будет мысль, что сотни, тысячи, миллионы загубленных нами богооставленных человеков так же мучаются богооставленностью… Даже хуже, ибо у них был шанс! Ибо «вы куплены дорогой ценой»…
Мы не хотим прощения — ненависть к Свету сильнее страха вечной тьмы. Мы, ловцы человеков, хотим богатого улова! — Огонь, геенна — это в конце времён. Он поглотит всю нашу добычу, и в этом Суд. Огонь будет гореть в их пустых бессмертных душах тоской по несостоявшимся возможностям, навеки утраченному Свету, Отечеству Небесному, где Отец ждал их до последнего мгновения, пока они прожигали остатки жизни в наших объятиях. И мы так и унесём с собой их души во тьму кромешную, как невест на брачную постель. И будем навеки обладать ими, упиваясь их безумными криками, которые никто, кроме нас, не услышит — нашей во веки веков бессмертной добычи…
«Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют».
— Дело в том, что после грехопадения ум у человеков стал лукавый — они вечно ищут оправдания своему непослушанию Творцу, — продолжал АГ, — Ева не покаялась, а всё свалила на Змея, Адам — на Еву. Человек грешит и тут же находит себе оправдание, чтобы продолжать грешить. Ну и мы, естественно, змеята малые, тут как тут, нашёптываем: «Можно, ешьте, не умрёте, а будете, как боги»…
Лукавый ум не хочет видеть в Слове Божьем изложенные там строгие инструкции. Чтобы не исполнять их, придумывает свои псевдозаконы.
Европу соблазнили, старый свет, — на всякие непотребства, изуверства, а теперь и вовсе новый словарь: хищники зовутся бизнесменами, ростовщики — банкирами, идолослужители — политиками, воры в законе — авторитетами, мужеложники — сексменьшинствами /эти даже в священники рвутся/. Прелюбодейки — дамами без комплексов. Блудниц нынче не побивают камнями и даже не гоняет милиция — они теперь «ночные бабочки» и интердевочки. Ну а не бабник разве тот, кто «женщин и не видел никогда». Дело беса нашептать борзописцам, что хозяин велит, а они уж потом обработают литературно со всей силой данного Богом таланта. И горланят с эстрады, по ящику на многомиллионную аудиторию, развращают, сбивают с пути дев, юношей, жён, детей, забыв, что «лучше глаз вырви, чем соблазнись», и лучше вообще не родиться, чем сбить с пути «малых сих».
У нас с ними одна свобода — не слушаться Творца и ненавидеть всё, стоящее на пути в бездну. Всякие там «железные занавеси».
«Ушёл Господь…» — печально думала Иоанна.
Игры становились всё более кровавыми: баловни удачи, красивые и молодые, бизнесмены, журналисты, шоумены — погибали, разорванные в клочья новыми игрушками. То тут, то там вспыхивали зверские дурные драки — между членами семьи, закадычными дружками, народами, ещё вчера жившими душа в душу и бок о бок. Затевались кровавые войны без конца и края, без победителей и побеждённых, но с баснословно растущими счетами за убиенные и проданные Воланду души.
Всё самое нелепое, невероятное и ужасное сбывалось, доброе и разумное словно разбивалось о невидимую стену. Свита Воланда захватила рули и, ёрничая, издеваясь, подвывая от наслаждения, подо все эти разудалые танцы-шманцы, тусовки, разборки, совокупления, оргии, ритуальные убийства, пьянки, совещания, теракты, суды, бредовые указы катила обречённый земной шарик в лунку, к последней черте.
Куда ни поверни, как ни тасуй колоду — выходила победно ухмыляющаяся дама пик. Одних упырей убирали, назначали других, через год-другой всплывали третьи. Или прежние садились на властные места, отдохнув и бодро щёлкая вставными челюстями. Меченый, Беспалый, Рыжий, Жирный, Пернатый, Чернолицый… И ещё какие-то с жуткими вурдалачьими лицами, хоть Иоанна и убеждала себя, что и у них есть образ Божий где-то на дне души, и душа есть на задворках разросшейся плоти…
Иногда казалось — что-то должно измениться — результативные выборы, всплывающие время от времени народные заступники… Но опять ничего не происходило. Принцы-заступники оказывались импотентами, сникали, обрастали жирком и тоже переходили постепенно в разряд сутенёров. Скидывали овечью шкуру и оказывались порой позубастее прежних. Говорили: «Народ безмолвствует»… Нет, он не безмолвствовал, он непостижимым образом снова и снова голосовал за «насильников, грабителей, мучителей людей»…
Так сберегаемая в отцовском дому невеста, украденная, опозоренная и отправленная на панель, сломленная — боготворит своего сутенёра и терпит побои за кусок хлеба и стакан вина.
Был дом, была многодетная семья, мальчики-девочки, чёрные, белые, рыжие. Воспитывались в строгости, в умеренности, но всё же либеральнее, чем по законам шариата. Теперь они проклинают родителей-тиранов, которые не пускали «в Африку», срывать запретные «фиги-финики». И вообще такие-сякие — питались за отдельным номенклатурным столом. А то, что нынешние бармалеи уже обедают их плотью, да и душой заодно — терпят…
Народ уже не в послушании, как при царе, при Сталине, при «советской диктатуре». Теперь народ сам выбирает себе правителей и, насколько понимала Иоанна, несет полную ответственность перед Небом за свой выбор и за деяния своих избранников. Опять она к выборам сочиняла и расклеивала листовки:
Убойся за Ельцина голос отдать, На Страшном Суде будешь рядом стоять.
Господь отвернётся — зови, не зови, И скажет: «Ты выбрал. Ты тоже в крови!» Отец Александр настойчиво советовал ей угомониться. Иоанна пыталась, но молитвы её опять сводились к одному: «Господи, пусть будет, как было — дурацкие съезды, доклады, худсоветы, запреты, характеристики, очереди, главлиты, стукачи, проработки — только избавь нас от них. Ладно, не посылай на них язвы и потопы, пусть копаются в своих огородах, нянчат внуков, пусть в конце концов тусуются с награбленным добром и своими шлюхами на Гавайях и Канарах, только избави нас от них.
Лужино, дом, сад, цветы. Храм, книги, чистый лист бумаги… Господь давал силы, здоровье, хоть уже под шестьдесят. Семья, память о Гане. И конечно, вера… Ей следовало бы быть счастливой…
Почему же так невыносимо больно? Какие незримые сосуды, нервы протянулись от самого её сердца ко всем уголкам страны, к облапошенным единокровным «совкам» всех мастей и наречий? «Как это всё случилось, в какие вечера?»… Они — часть её, она — часть их. Их унижение и беда — её беда и унижение. И когда бедолаги-шахтёры клянчили подачки у «жирных», которых сами же посадили на трон, ей хотелось выть от обиды и боли. Может, действительно «так надо»? Пройти семь кругов позора, грязи, крови, распятия?.. Погибнуть, чтобы в новом качестве восстать из пепла? Или по слову отца Тихона, это и впрямь «последние времена», и соль потеряла силу, и сгниёт всё тело? И мы утащим за собой в геенну протухшее человечество. Что толку спасать тех, кто не хочет видеть и слышать? Что есть эта слепота, и глухота — наш грех или волшебство, сатанизм, зомбирование тёмными силами?.. А её тоска по баррикадам — от гордости, дурости или действительно преступно сейчас бездействовать?
Она не умела уже оторвать себя ото «всех», неотделимых от неё — они вместе слушали когда-то сводки совинформбюро, читали одни книги и газеты, смотрели одни фильмы, учились по одним учебникам, ездили друг к другу в гости и жили по одним законам. Она поняла, что всегда была не только «Я», но и «Мы»… Куда деться от этого «Мы», от «эсэнговцев», которых она порой ненавидела и презирала? Но это с неё каждый раз сдирали шкуру, из неё делали отбивную, её насиловали, бомбили и гнали.