— Почему безмолвствует народ? — недоумевала оппозиция. А народ был частично зомбирован, частично занят выживанием, частично развращён, успев тоже напиться чужой кровушки. «…И духовно навеки почил…» Эти мальчики и дяденьки в фирменных упаковках и тачках, с оловянными глазам, поверившие, как и её Филька, что превращение бесценной своей жизни в доступные, как рулон туалетной бумаги, банковские счета, тусовки и презентации, их вечный страх перед разорением, проигрышем или просто пулей в тёмном подъезде — и есть «то самое»… Больные и «тяжело здоровые» старики и не старики наверху, одержимые властью, цепляющиеся за неё, заражённые ею, как чумой — они тоже были «на игле» и тоже боялись выпустить руль, ибо на Руси ослабевшего возницу всегда сбрасывали с движущегося транспортного средства чаще мёртвым, чем живым… И потом ещё долго кидали в труп камнями. Когда она уставала их ненавидеть, то жалела. «Кипучая, могучая, никем непобедимая» её Москва, святыня, отвоёванная у врагов кровью многих поколений — символ, оплот, защита от Вампирии — перестроилась. Размалеванная, пошлая, коробочно-картонная, пародийная, похожая на портовый перевалочный пункт этими тележками, ящиками, тюками… Будто все разом кинулись куда-то переезжать или спасаться бегством с тонущего корабля. Или заделались спортсменами и бегут марафон — в этих китайских и турецких кроссовках и тренировочных костюмах. Или всем миром собрались на панель, скупая пёстрые безвкусные тряпки из гардероба портовых шлюх… Ядовито яркие, вызывающие упаковки вещей и людей, жвачки и продуктов — товары для туземцев. Оглушительная свара визжащих сцепившихся собак на случке — эти ребята с наушниками считали её музыкой, — зашоренные глаза и уши, глухое однообразное буханье по мозгам из наушников, будто им туда гвозди вбивали, и рот заткнут жвачкой и тело проспиртовано как в морге, кунсткамере, и посаженная, как бабочка, на иглу душа медленно умирает для коллекции князя тьмы, не осознавая своей смерти…
Очумелые хваткие бабули с водкой и сигаретами, бомжи, девочки-нимфетки, словно сошедшие с порножурналов, площадный мат… И она, Иоанна, с набитым кошельком и пустой коробкой, в которой громыхают кости для Анчара, в черно-голубом, как у всех, тренировочном костюме, спешит на электричку. И плевать ей на всё.
А всё так красиво и невинно начиналось — с речей, что ограда не нужна, что нас прочий мир примет с распростёртыми объятиями, не будет вообще никаких границ, никаких НАТО. С невинного частного кафе на Кропоткинской «для народа». Дали пальчик — отхватили целиком не только руку, но и заводы, жилые кварталы, полигоны, детсады, пионерлагеря, дома отдыха и санатории. Недра страны, её золотой и алмазный запас, её собираемые веками, политые кровью земли — всё на продажу. Оглянуться не успели — нет Великой Руси, Советского Союза, скоро останемся в пределах Садового Кольца, где открыли это самое кафе… Начинали с лозунгов дать всем нациям свободу — кто ж знал, что они тут же вцепятся друг другу в глотку? А не вцепятся, то уж шефы позаботятся и позабавятся, натравят!
Охмурили посулами, телевизионными колдунами и золотыми удочками, вырывавшими внутренности вместе с последними сбережениями… И вот мы уже не народ великий, а стадо разрозненное, разбегающееся как с золушкиного бала после полуночи, и кучер наш — крыса, карета — тыква, и заперты ворота. И снова нам, как до семнадцатого, идти в услужение к госпоже-мачехе с её одуревшими от безделья дочерьми — и размышлять горестно, как уже несколько веков размышляли наши предки, всякие там лишние люди, народники и революционеры — разве для того нам дан бесценный дар жизни, чтоб служить пищей и подстилкой для свежевылупившихся номенклатурных упырят?
Так не хотела думать, но думала Иоанна, зная, что ничего вслух им не скажет, а если и скажет, никто не остановится послушать, а если и остановится, никто не услышит, потому что не пожелает услышать. А то отправят и в психушку — не её первую и не её последнюю в Российской истории.
Просыпаюсь с бодуна — Денег нету ни хрена, Глаз заплыл, пиджак в пыли, Под кроватью брюки.
До чего ж нас довели Коммунисты-суки!
Будто Воланд со своей свитой давал ежедневный сеанс черной магии с последующими разоблачениями.
Ваучеры, всевозможные девальвации, деноминации, акции дутых банков, финансовых пирамид, фондов, оборачивающиеся пустыми бумажками; заявления и обещания на самом высоком уровне, оборачивающиеся ложью и сотрясением воздуха — всё было пустым, искусственным, фальшиво-обманным, красивым гробом с мёртвыми костями. Редкое «добро», вроде всяких фондов милосердия, — «казалось», а не «было». Весь вроде бы на века построенный мир распадался, превращаясь в прах, как тело, из которого вынули душу… «Ушёл Господь…» — печально думала Иоанна.
ПРЕДДВЕРИЕ
Сталинская Антивампирия бессмертна, как шаг к Замыслу. Она перетекла в вечность, — став ступенью восхождения Богочеловечества к Небу.
День Защиты «От Отечества». Разве может быть единое отечество у тех, кого жрут, с теми, кто их жрёт? У овец и волков?
«Не было бы Иуды, не было бы спасения». Диалектика. Не было бы Иудушки-Троцкого, его надо было бы выдумать. Он помог избавиться от пятой колонны и выиграть войну. А номенклатурные специнкубаторы помогали Иосифу отличать доброкачественные яйца от змеиных.
Как пост для верующего — не самоцель, а средство изгнать бесов и преодолеть страсти /страдания/, так и Антивампирия Иосифа была средством защиты от бесов и уводящих от вершины вожделений.
— Признайся, АГ, тебя туда редко пускали? Вот видишь! Как же можно не пускать, будь это ваше царство?
Сталинские «винтики и гвоздики» — ступенька к Замыслу. Лишь в Царствии малое получает Всё от Целого. Жизнь с большой буквы, полноту Бытия.
Если на вопросы: «Веришь ли ты в Бога?», «Крещён ли?» человек отвечает утвердительно, считается, что с ним всё в порядке. На верном пути, спасён, хоть и живёт «как все». А между тем, это означает лишь: «Да, я записался в армию». Но если я не сражаюсь на поле боя плечом к плечу с братьями по оружию, хоть и должен там быть, а отсиживаюсь дома, в тылу? Тогда твой ответ означает, что ты дезертир и заслуживаешь трибунала.
Ответственность за это несёт или сам горе-воин или его командир /церковный пастырь/, как бы подводя себя и свою нерадивую паству под трибунал Страшного Суда. В то время как с человека «неразбуженного», «холодного», спрос гораздо меньше, ибо он не давал присяги. И если такой человек сражается по велению сердца, порой сам того не ведая, на стороне Христа, он получит свой венец.
С этой точки зрения совершенно в ином свете представляются взаимоотношения Церкви с революцией. Иосиф, с одной стороны, зная, что предстоят кровь и террор, отделил Церковь от государства, избавив от необходимости благословлять жесткий тоталитарным режим или идти с ним на конфронтацию. То есть политика Иосифа в отношении Церкви была, пусть косвенно, направлена на очищение Православия. Взяв на себя ответственность за грех кровопролития, он повёл народ в бой за Великую Русь, за объединение богоизбранного отечества, продолжив дело Сергия Радонежского и других святых-объединителей. В бой за право «выйти из неё» и жить иначе, чем «лежащий во зле» мир.
Он уничтожал силы тьмы их же руками, разделяя, стравливая, используя «недозволенные приёмы», и находящийся у него в послушании народ косвенно, а то и добровольно служил Спасителю, Его Делу, не называясь открыто христианским. Иосиф привёл их, как полководец, на поле сражения на стороне Света /ибо против князя тьмы/, не накладывая на них никакой клятвы и тем спасая. Тем более, что многие на этой войне ощутили себя ВОИНАМИ ЗА ПРАВОЕ ДЕЛО, отдали «борьбе за освобождение человечества» от царства Мамоны — сердце.
Поэтому, если ты отвечаешь на вопрос о вере в Бога утвердительно, но отсиживаешься на печи — это осуждение для тебя и соблазн для других. Творец любит «горячих», жалеет «холодных» /неразбуженных/, но отторгает «теплохладных» /равнодушных/.