Хват сиротливо поджался, ссутулился, напустил на себя невообразимо жалостный вид.
— Ну… ну хотя бы несколько монет…
— Ты еще смеешь торговаться?! — не мог поверить я. — У тебя хватает наглости?! Что ж, мне это нравится. Выходит, я все-таки распалил в тебе хоть какое-то изначальное желание. То есть породил устремление. Я рад. Значит, у тебя наметился путь. И если ты не станешь лениться и пойдешь по нему, то непременно дойдешь до своей цели. Главное — узри ту цель. А золота там окажется столько, что на него никаких шапок не хватит.
— А ты жадный, — подытожил он, снова пропустив мои наставления мимо ушей. — Я так и думал.
— Не жадный, но справедливый, — парировал я, похлопав по груди. — В отличие от некоторых, кто взывает к честности, меняя изначальный уговор.
— Эх, — Хват размашисто махнул рукой. — Ну и ладно. Ну и иди со своим золотом. А за жадность твою еще воздастся.
— Ух ты, — изумленно отметил я. — Да ты уже как человек мыслишь. Похвально. Хоть на золото стал заглядываться. А то раньше все медяки да медяки.
— Жадина, — захлюпал носом Хват. От него пахло чистой детской обидой. Той самой, которая вспыхивает при виде хулигана, отобравшего любимую игрушку.
Я не стал отпираться.
— Да, я таков! Только жаден я до иного. Чего ты не властен увидать. Ладно, Хват, прощай. Пришла пора расставаться. И так я засиделся здесь. Тебе же спасибо огромное. Благодаря тебе, я еще больше узнал людей. И понял — есть среди них действительно сильные и мудрые. Они тоже склонны скрываться и не любят быть на всеобщем обозрении. А еще есть жадные и слабые лицемеры, всячески норовящие взобраться на шею сильному. Потому что самим лень ногами двигать. Потому что вместо закалки тела бегут обессиливать тело и ум хмельной брагой. Да только сильный на то и сильный, чтобы всякого с шеи сбросить. При этом он благо делает как себе, так и слабому, закаляя его своим показным равнодушием. Ведь слабому от безысходности придется собирать волю и идти самостоятельно. Если сильный на это не способен, то — увы, он теряет силу и стремится к изначальной слабости. Помочь можно лишь тому, у кого совсем нет ног. Да и то, если он ничего не выпрашивает, а, стиснув зубы, пытается встать и пойти. Я бесстрастен к тебе, но лишь с виду. В том и есть моя любовь к тебе. Я желаю, чтобы ты не выискивал в этой жизни опоры, кроме как внутри себя. Ведь у тебя есть все для счастья: и ноги, и руки. А самое главное — голова. Прощай, мой друг. И подумай над моими словами.
Я коротко кивнул, развернулся и быстро зашагал прочь. Позади раздался жалостный окрик, шелест одежд, раздосадованный стон. Но я оставался неумолим. Расставание получилось сухим и бесчувственным, но иначе и быть не могло. Иного я и не хотел. Ведь оно вернуло Хвата к действительности. А он ее видел именно такой — безжалостной и жестокой. Потому и страдал жестоко. Впрочем, я всегда так прощаюсь, когда уверен, что расставание не окончательное. Я лишь неприметно улыбнулся, и ускорил шаги. Вскоре все причитания замерли и превратились в размеренный гул голосов. Рыночная площадь, словно трясина, поглотила вопль нищего, вместе с ним самим. Я усмехнулся, еще раз в мыслях поблагодарил его, и побрел дальше. Все таки тяжело преодолевать себя и сохранять природную беспристрастность. Особенно, когда так легко поддаться страстям и совершить простую человеческую добродетель. И возвыситься над тем, кто просит у тебя помощи. Да только просящему, так или иначе, предстоит унизиться. А я так не люблю унижать людей.
Вечер сгущался. Рыночные потоки сильно поредели. Вся рыба отошла, лишь рыбаки сновали у своих заводей, сворачивая снасти. Иногда возле них появлялись сборщики податей в сопровождении стражи. Они о чем-то громко спорили, что-то усердно пересчитывали. Тут и там шаркали метлами дворники. Повсюду громоздились горы мусора — отголосок ушедшего рабочего дня. Грязная босоногая детвора бегала с корзинами и собирала в них обрывки, объедки, обломки и все прочее, что осталось после достойных людей. Дворники расплачивались с ними медяками, искренне благодарили, трепали их взъерошенные головы.
Я с улыбкой следил за юными тружениками. Как приятно видеть упорство в детских глазах. Как приятно чувствовать запах их желания трудиться и зарабатывать хоть небольшие, но деньги. Они с детства привыкают рассчитывать только на себя и на свои способности. Пусть они и малы, но уже во стократ сильнее Хвата. И мудрее его. Скорей всего они накупят пряников и леденцов, но то уже неважно. Важен их охотничий азарт, важно их стремление постичь искусство охоты и добычи. И они его постигали.
Впереди темнела высокая каменная арка с двумя грифонами, смотрящими в разные стороны. Поодаль возвышалась небольшая караулка. Стражники прохаживались взад-вперед, изредка останавливали и проверяли телеги и просто подозрительных людей. Мне повезло: когда я приблизился, они оживленно болтали с тремя молодыми девушками, держащими корзины с нераспроданными фруктами. Один из стражников уже грыз подаренное яблоко и на все лады расхваливал юных торговок, позабыв свои обязанности. Девушки заливисто смеялись. Я скромно опустил голову и прошел мимо них, не удосужившись ничьего внимания. Позади еще долго звучал счастливый девичий смех, басовитые голоса стражников и утихающий равномерный гул рынка. Наконец-то я вырвался из его плена, вдохнул полной грудью свежий воздух, оглянулся, улыбнулся украдкой и неспешно пошел по широкой зеленой улице.
Вскоре рынок остался позади. Но идти стало тяжело. Нет, я нисколько не устал. Просто давила тяжесть золота. Около трех десятков монет теплилось под дырявым кафтаном. А в голове крутились мысли, куда бы его деть. Конечно, можно просто выбросить его в ближайший куст — пусть кто-то найдет и возликует от счастья. Ведь для людей золото — это счастье. Хотя, иной раз оно становится истинным несчастьем. Особенно, когда люди лишаются его. Однако об этом никто не желает думать, когда видит перед собой яркие желтые монеты. Никто не понимает, что рано или поздно он лишится всего. И тем более никто не лишится его сознательно. Лишь немногие — самые достойные. Вдруг я вспомнил предпоследнего человека, который бросил целых пять гульденов. Ведь он предрек потратить золото на какую-то благую цель. Вот почему мне не хотелось просто выбрасывать сегодняшний заработок. Мне захотелось воплотить его пророчество в жизнь.
Я шагал в неспешном потоке, идущем от рынка. Возницы увозили нераспроданные товары по домам и мастерским. По кладовым, сараям и подвалам. Иные спешили еще дальше — за пределы города, по деревням и фермам. Некоторые повозки были пусты — их пологи вяло просели на дно. Зато хозяева выглядели веселыми и радостными. Пусть от них и пахло усталостью. А еще гордостью за свой труд. Ну и, разумеется, золотом.
Внезапно разлившееся спокойствие вечера разорвал тяжелый грохот подков. Я порывисто оглянулся. Из соседней улицы, что прямиком шла к городским воротам, вынырнула шумная колонна всадников. Все в полном вооружении, в величественных белых плащах. Конские тела укрывали такие же белые попоны с нашитыми золотистыми гербами. Над шлемами колыхались пышные белые перья. Издали, в полумраке вечера они напоминали невесомых призраков, парящих на белогривых облаках. Если бы не оглушающая дробь копыт, да громкие выкрики, то сходство стало бы колоссальным.
Около двух десятков рыцарей спешно скакали в сторону дворца. А в центре их строя стучала колесами изысканная белоснежная карета, украшенная вкраплениями изящных золотых узоров. Я невольно залюбовался процессией. От них веяло свежестью горных вершин. В стуке копыт слышался звон кристальных ручьев. А в громких окриках сквозило завывание высотных ветров. Блеск их шлемов и нагрудников напоминал сияние царственных ледников. От них шел запах собранности и силы.
Передний рыцарь вырвался вперед. Плащ за спиной распахнулся, точно лебединые крылья. Зычными окриками он заставил толпу расступиться и явить им дорогу. Он не рявкал остервенело, как обычные стражи, он не брался за плеть. В его голосе не звучало той надменности и показной угрозы, что так привычны уху простолюдина. Но звучала в нем бесстрастная природная сила. Она не требовала повиновения. Она лишь являла свое истинное могущество и власть. Так рокочет снежная лавина, идущая поодаль. Лишь глупец осмелится противостоять ей. А если все же осмелится, его героизм мгновенно исчезнет под беспощадным натиском. При этом лавина даже не заметит его, ведь силы человека ничтожно малы по сравнению с мощью природы.