-— Будь по-твоему, хотя я не знаю, почему это необходимо.
— Князь, я умею хранить свои тайны и, как ты,уважаю чужие. Я ни о чем тебя не расспрашивал, потому что это не мое дело. Я оказался на дороге случайно, ничего о тебе, как и отех людях, что натебя напали не знаю, и забуду обо всем этом происшествии, как только мы расстанемся. Я хотел бы, чтобы ты поступил так же.
— Твоя воля. Но помни: князья Глинские —твои друзья!
— Спасибо, князь!
Ганс поклонился Василию молча, а Михаил, прощаясь, сказал:
— Я вырасту и вернусь. Лет через десять. И тогда мы непременно встретимся. Я отдам тебе долг.Только ты подожди эти десять лет, ладно? Ну, постарайся, чтоб тебя до этого времени не убили!
Медведев улыбнулся.
— Князь, — почтительно сказал он мальчику, —я обещаю тебе остаться целым и невредимым хотя бы для того, чтобы увидеть, каким ты станешь,когда вырастешь! Прощайте!
И, весело махнув рукой, он галопом помчался к заставе.
— Странный шеловек, — задумчиво сказал Ганс,глядя вслед Медведеву. — Одет как смерд, говорит,как князь.
— Отец, я не хотел при нем спрашивать — кто были эти люди?
— Михаил, тебе следовало бы взять урок скромности у человека, который только что был здесь.
Раз я сам не говорю тебе об этом, следовательно, это дело, которое тебя не касается.
— Но я уезжаю, а ты остаешься в опасности!
— Не тревожься за меня. Впредь я буду осторожнее. О сегодняшнем же событии забудь все,кроме человека, которому ты обязан жизнью.
Вдруг Шлейниц побледнел и сказал Глинскому по-немецки:
— Я вспомнил! Олелькович спрашивал, по какой дороге мы поедем. Это были его люди!
— Молчи, Ганс, — по-немецки ответил ему Глинский. — И никому об этом ни слова, если дорожишь своей и моей жизнью! Уезжай спокойно и позаботься, чтобы Михаил вырос сильным и бесстрашным воином. Неизвестно, какое его здесь ждет будущее.
— Клянусь тебе, — торжественно произнес
Ганс, — твой сын вернется воином, каких мало будет в Европе! Я отдам его воспитанию весь свой жизнь, а мой сын станет ему брат. Два года я учить Михаил. У него большой способности. Поверь, князь, его ждет великий будущий.
— Боюсь, ты преувеличиваешь Ганс.
— О чем вы говорите? — обиделся мальчик. —Я тоже хочу слушать! Скажите по-русски.
— Мы говорим о том, что князя Михаила Глинского ждет большое будущее. Так утверждает Ганс, а я не решаюсь этому поверить.
— О та! — подхватил Ганс. — Я спорю с твой отец, что ты будешь знаменитый и мудрый шелофек! Твой слава, как воин, будет гром и молния на весь литовский и русский народ, а твой имя будут уважать каждый европейский государь!
Глаза мальчика вспыхнули.
— Отец, — сказал ,он, — мне жаль, что ты не веришь! Я постараюсь сделать все, чтобы Ганс выиграл ваш спор!
…Кто знает, быть может, именно здесь, на Стародубской дороге, в этот самый момент в юном князе Михаиле Глинском впервые проявилась его знаменитая гордость, которая впоследствии так дорого обошлась Великому Московскому княжеству!
Пройдет двадцать лет, но Ганса уже не будет в живых, чтобы своими глазами увидеть, с каким блеском он выиграл спор и как причудливо сбылись все его предсказания!
Было уже далеко за полночь, когда Медведев вернулся на постоялый двор, где его ждали друзья. Никому не удалось обнаружить кареты с похищенной девушкой. Егора оставили ночевать на том дворе, где, по словам Алеши, намерен был остановиться Кожух.
— Боюсь, они проехали мимо Гомеля… — оза
боченно сказал Медведев. — Завтра нам обяза
тельно надо узнать, где находится князь Семен
Вельский, Но кто может знать это?
И вдруг Филипп радостно взревел и хлопнул себя по лбу ударом, который мог бы свалить быка.
— Йоххо! Знаю? Гомельский князь Иван Анд
реевич Можайский! Он ведь близкий друг семьи
Беяьских! Он наверняка знает, где Семен. Клянусь
уздечкой! Он не сможет мне отказать. Мой отец
был с ним до конца, когда они бежали от Василия
Темного.'
— Это очень опасно, — заметил Медведев. —Если Можайский в дружеских отношениях с Семеном и предупредит его о твоем посещении, Семен сразу поймет, в чем дело, и тогда мы наверняка даже близко не сможем подъехать к его владениям!
— Не думаю, чтобы старик Можайский так плохо отплатил сыну за верную службу отца! Кроме того, я не скажу ему, зачем мы ищем Вельского.Почему он должен предполагать, что мы хотим Семену зла? И, наконец, у нас просто нет другого
выхода!
— Фиши прав, — оживился Картымазов. — Если есть в Гомеле человек, который точно знает,где Семен» так это только князь Можайский,
- Ладно! -— Медведев снял кафтан и лег на лавку. — Тогда на рассвете ты отправляешься к Можайскому, а мы ждем на конях, чтобы сразу
мчаться во весь опор и перехватить гонца, которого князь пошлет к Семену, как только ты выйдешь из дома.
— Ну, просто не знаю, что бы мы делали без
дальновидности этого человека! — удивленно
пробормотал Картымазов, укладываясь на свою
лавку.
— А правда, Вася. — Филипп поплевал на лучи
ну и повернулся на другой бок. — Откуда в тебе
это?
— От лешего! — ответил Медведев и услышал,
как сонный голос Филиппа пробормотал:
— Тьфу! Тьфу! Сгинь, нечистая сила!..
Через несколько минут Филипп уже громко храпел, заглушая тихое посапывание Картымазо-ва, а Василий все еще думал о том, о чем не забывал ни на секунду: как бы это ему, разыскивая князя Семена, да отыскать бы еще князя Федора…
Глава десятая
СОМНЕНИЯ КНЯЗЯ ОЛЬШАНСКОГО
Князь Иван Ольшанский не мог сомкнуть глаз.
Скверные мысли одолевали князя.
Ах, как хорошо говорил вчера Олелькович! Складно и чувствительно… Вот он, Иван, ни за что не мог бы так сказать, хотя давно чувствовал то же самое. Но как плохо было все потом! Конечно, жаль, что Глинский не пошел с ними, но ведь он открыто и честно сказал, что думал, и дал слово, что не выдаст. А что хотел сделать Олелькович! Стыдно! Конечно, он, Иван, не допустил бы этого. Он уже хотел броситься на Михаила, но тут увидел зубра… А какое серое жалкое лицо было у Олельковича, когда он стоял перед быком, и как хорошо поступил Глинский! Когда сломалась рогатина и, покатившись по земле, Иван вскочил на ноги, произошла та короткая сцена, но как ярко и отчетливо запомнилась она ему!
Ольшанский встал со скамьи и, накинув на плечи кафтан, подошел к открытому окну. Вдруг ему показалось, что кто-то пробежал где-то внизу, но храп Олельковича, доносившийся из соседнего распахнутого окна, все заглушал. Потом Ольшанскому почудилось, что снизу доносятся приглушенные голоса, но ничего нельзя было разобрать.
Он сел у окна и, подперев голову рукой, долго смотрел на половинку нового месяца, повисшего над лесом.
Конечно, король Казимир притесняет православное рыцарство, и для блага всей литовской земли надо свергнуть его с престола. Ольшанский видел себя на коне в блестящих доспехах, во главе огромной армии — а напротив король Казимир во главе такого же войска. Они сходятся, кипит кровавый бой, Ольшанский совершает чудеса бесстрашия и героизма, и вот его армия побеждает. Тогда он подъехал бы к поверженному старому королю и, сняв рыцарский шлем, почтительно сказал бы ему: «Вы побеждены, Ваше Величество. Вы свободны. Возвращайтесь в Польшу, оставьте нам нашу литовскую землю! Разумеется, Ее Величество королева и принцы, ваши сыновья, могут выехать вместе с вами, а я прикажу, чтобы вас проводили до рубежа, воздавая все королевские почести!»
Внизу раздался тихий скрип. Ольшанский вздрогнул и посмотрел во двор. Из-за леса, оглядываясь, вынырнул и украдкой проскользнул через ворота в терем Юрок Багун,