— Спасибо. Буду рад. Возьми чуть правее, вот так… Нас встречают.
Картымазов сидел на носу лодки лицом к берегу и сошел первым, а Медведев, поскольку он был на веслах, сидел к берегу спиной, и когда встал и повернулся, тут же застыл, как пораженный внезапным параличом, его глаза округлились, а челюсть отвисла.
На деревянных мостках, к которым причалила лодка, стоял Картымазов, а рядом с ним — девушка.
Да-да, конечно, та самая — только теперь на ней был не черный костюм, а голубой, тоже, впрочем, мужской, — бархатный, европейский, расшитый золотом, с кружевными манжетами на рукавах, с белоснежным узорчатым воротником, подчеркивающим ее ярко-голубые глаза и пышные светлые волосы, открывающим шею и едва заметную ложбинку между небольшими, но плотными холмиками юной груди, плотно обтянутой бархатом, с широким кожаным ремнем, сжимающим тонкую талию. Не было сегодня за ее спиной колчана с луком и стрелами, не было и сабли на поясе, но высокие ботфорты на каблуках по-прежнему сбивали с толку и придавали ей сходство с юношей.
А было ей на вид не больше семнадцати.
— Вот, Анница, позволь тебе представить того самого Василия Медведева, о котором мы с Филиппом тебе уже все уши прожужжали. А это, Вася, — Анница, дочь моего доброго друга Алексея Бартенева, младшая сестра Филиппа.
Медведев, стоя в лодке, неуклюже поклонился и чуть не выпал за борт, а потому поспешил выбраться на мостки.
Анница улыбнулась.
— Мы один раз случайно виделись на охоте, —сказала она Картымазову и повернула голову к Медведеву: — Как тебе тут у нас понравилось, Василий?
— Я в восторге, — искренне признался Медведев.
— Была уверена, что ты так и ответишь, — рассмеялась Анница. — Добро пожаловать в Бартеневку.
Они двинулись по тропинке к домам, которые виднелись поодаль среди деревьев.
Василий был так взволнован, что впервые в жизни не мог подобрать слов, чтобы нарушить неловкое молчание, и несколько раз, поглядывая на Анницу, уже было открывал рот, чтобы заговорить, но тут же смущенно кашлял, делая вид, будто в рот попала мошка. Анница истолковала это по-своему.
— Тебя, верно, удивляет мой наряд и… — она замялась, — некоторые не совсем девичьи… м-м-м… увлечения.
— Нет-нет, отчего же, — поспешно возразил Медведев. —- Хотя конечно… Честно говоря, я действительно никогда не видел, чтобы девица…
— Дело в том, что батюшка очень хотел второго сына, — пояснила Анница, — да и матушка почему-то была уверена, что так оно и будет,..
— Ага, понимаю, — подхватил Медведев, — и они воспитали тебя, как мальчика…
— Нет, все не так! Они никогда не проявили своего разочарования, и о желании второго сына я узнала от батюшки только совсем недавно. Батюшка очень меня любит, и матушка любила, но она скончалась в год морового поветрия, когда я была еще ребенком…
— У нас похожие судьбы, — удивился Медведев, — и моя матушка умерла от мора тогда же…
— Это очень печально, — сочувственно сказала Анница, — Федор Лукич говорил мне, что ты сирота…
Она нечаянно прикоснулась на ходу к руке Василия и смутилась.
— Извини…
Пока они шли по тропинке мимо крестьянских изб к хозяйскому дому, Василий, несмотря на увлеченность беседой, с привычной наблюдательностью отметил, что постройки здесь добротнее, чем на московской стороне, повсюду царят чистота и порядок, однако с точки зрения безопасности поселение спланировано плохо — оно совершенно беззащитно в случае внезапного нападения неприятеля. Должно быть, тут давно не воевали и, привыкнув к мирной жизни, утратили осторожность.
— Я очень горевала после кончины матушки, —продолжала Анница, — но отец и Филипп окружили меня такой заботой… Одним словом, мне очень хотелось быть похожей на них и делать все,что они делают. Вот так я с пяти лет, по собственной воле и со страстным желанием ни в чем не уступать отцу и брату, обучалась конной езде,стрельбе из лука, фехтованию и прочим мужским занятиям…
Медведев решил, что настал подходящий момент для того, чтобы проявить свою образованность:
— Значит, ты совсем как некая фряжская девица, которая, как сказывают, встала во главе целой армии, носила латы и сражалась как воин!
— Ну, нет, — улыбнулась Анница, — до Орлеанской девы мне далеко, а кроме того, в отличие от нее я умею готовить еду не хуже, чем стрелять из лука, вести хозяйство не хуже, чем фехтовать, и обучена искусству бережливости не в худшей мере, чем искусству верховой езды. А все это благодаря моей замечательной бабушке, которую ты сейчас увидишь…
По мере приближения к большому бревенчатому дому, обнесенному крепким забором, все громче и громче стал доноситься какой-то странный шум, будто одновременно лаяли сотни собак и кричали сотни людей.
Картымазов переглянулся с Анницей и ускорил шаг.
Когда они переступили высокий порог калитки, вырубленной в крепких воротах, и вошли во двор, перед ними предстала странная картина, где все одновременно двигалось, перемещалось, смешивалось и распадалось: и три дюжины охотничьих псов разнообразных пород, которые с громким лаем и визгом игриво носились по двору, и десяток людей, которые бестолково гонялись за ними, а среди них особенно выделялись седой старичок, бегающий с распростертыми руками, так, будто он хочет обнять весь белый свет, смешная толстуха, которая, высоко задрав обеими руками юбку, истошным голосом испуганно визжала, как если бы псы уже разрывали ее на части, и маленький мальчик, который катался по земле от хохота при виде всего, что происходит вокруг.
Картымазов напряг голос и зычно рявкнул: Ч — Ирха! Багрец! Куяк!
Это волшебное заклинание подействовало немедленно: на мгновенье все вдруг остановилось, и наступила мертвая тишина, но тут же снова все задвигалось, только уже целеустремленно — псы бросились к Картымазову.
Они чуть не сбили его с ног — борзые, легавые, гончие, — они обступили его со всех сторон, жадно толкая мокрыми носами и поднимаясь на задние лапы, чтобы лизнуть лицо, а этот суровый, сдержанный человек гладил, трепал, щипал рыжие, серые, пятнистые морды и ласково приговаривал:
— Собаченьки мои, соскучились, бедненькие.
Ах ты, скверный пес, Куяк, опять людей пугаешь:..Кабат, не толкайся! Кика, ну как не совестно слюнявить хозяина?!
Тут подоспели люди, гонявшиеся за собаками, и, размахивая руками, стали возбужденно что-то объяснять.
— Тихо! Не все сразу! — рассердился Картыма
зов и обратился к седому старичку: — Что здесьпроисходит?
— Ох, не прогневись, батюшка-государь Федор Лукич, — испуганно затарахтел старик, — виноваты мы, холопы глупые, недосмотрели, не вели казнить, помилуй, Христа ради…
— Хватит причитать! Дело говори!
—Анна Алексеевна, хозяйка молодая наша, встречать вас поехали да за хозяином молодым Филиппом Алексеевичем присматривать ве лели, сторожить у окна и у двери, чтоб они не выходили , а то ж они в грудку раненные, им вставать еще нельзя . А гость наш, князь Андрей Иваныч, с которым Филипп Алексеич беседовали целыми днями , на охоту пошел, за дичью свежей к ужину , ну вот, Филиппу Андреичу скучно стало, они встали, глядят, а дверь-то заперта (да?)… Ну вот, тогда они, значит, окощко-то вынули, прямо вместе с рамой (да?), человечка зашибли, что окошко стерег, чтоб, значит, они не выходили (да?), и шасть — на псарню (да?). А там собачки ваши (да?), ну, что вы перед нападением на вас разбойников-то к нам привезли, потому как вместе с господином нашим старшим, Алексеем Николаичем, как раз перед тем на охоту ездили, помните, да? Так вот Филипп Алексеич собачек-то всех сразу и выпустили (да?), ну, чтоб мы, значит, растерялись и не знали, кого ловить (да?), а сами сразу на конюшню, да за тарпана, что они поймали в нашем лесу, незадолго как барышню вашу увезли (да?). А тарпан-то дикий вовсе, необъезженный (да?), а Филипп Алексеич вывели его на лужок и… Господи, Боже мой, им же нельзя, они же в грудку раненный…