И от увиденного его сердце затрепетало, от восторга защемило в груди.
Сплошной океан из окрашенных в сиреневый цвет облаков простирался во все стороны, насколько хватало взгляда. Над ним нависал багровый небосвод, усеянный языками пламени горящего газа, — это слишком сильная вспышка солнца достигла атмосферы планеты и воспламенила её, превратив газ в плазму. Стелющийся по небу огонь делал его живым. Оно двигалось, колыхалось, меняло цвета и контрастность. Становилось то прозрачным, и тогда наверху проступали искорки звезд, то густело и будто опускалось на них, грозя раздавить челнок пришельца из совсем другого мира.
Было дико красиво и жутко страшно. Хотелось вернуться на землю, спрятаться под уютным куполом в маленьком доме с низкими потолками и больше никогда не подниматься так высоко. Хотелось всю жизнь провести среди подобных, потому что в этот миг Ен как никогда раньше почувствовал и понял значение слова «одиночество». Он был не один, с ним были друзья, но ни с кем из них он не мог разделить свой восторг. За стальным шлемом не увидишь выражение глаз и лица товарища, за стальным корпусом не уловишь движений тела, в желании выплеснуть свои эмоции, когда невозможно подобрать слова, его не хлопнешь по плечу. Можно было только кричать, но что значил один голос, лишенный незримой поддержки со стороны всего тела. Ничего.
Захотелось вылезти из брони, почувствовать свет, его тепло, вдохнуть полной грудью свежего, чистого воздуха, но сделать это было нельзя. Человек был чужд этому месту, здесь он был слаб и немощен, здесь, не навесив на себя килограммы железа, он не мог ступить и шагу. На этой планете не должно было быть людей, но они поселились здесь и назвали её своим домом. И она действительно стала их домом. Настоящим. Но в то же время это место отталкивало, стремилось прогнать, убивало их.
Такую двойственность поразила и Тэма. Но чуть-чуть по-своему.
— Наверное, так выглядит Ад, — отчетливо пробормотал он. — Красиво и ужасно одновременно.
— Тоже думаешь, что мы здесь делаем? — дрожащим голосом спросил Илья. Его пальцы так сильно сжимали алюминиевые подлокотники, что они оказались сплющены и оторваны от кресла. Сам же Илья этого не замечал. Он неотрывно любовался открывавшимся сквозь иллюминаторы фантастическим видом, а все остальное было неважно.
В ответ Тэм промычал что-то нечленораздельное и надолго замолк.
Молчание длилось пока Генрих наконец не оторвался от пульта и не сказал:
— Приготовьтесь, сейчас буду спускаться.
— Уже долетели?! — удивленно спросил Ен. Счет времени был потерян еще с момента отрыва от земли, однако по ощущениям полет не мог длиться больше пяти минут.
— Не знаю, — признался Генрих. — Точной навигации нет, но секунд через десять мы будем пролетать над нужным районом.
— И как ты это определил?
— По скорости движения. Как в младших классах. Остается только надеяться, что направление я выбрал верно. Земляне рассчитывают курс по звездной карте, но мне пришлось ориентироваться по положению звезды. На орбиту мне не выйти, а здесь ни один сканер как следует не фурычит. Зем…
Прервавшись на полуслове, пилот резко дернул джойстики на себя, отправляя челнок в облака. Несколько секунд тряски, когда казалось, что машина развалится прямо в полете, и перед ними предстал привычный глазу унылый пейзаж бесконечной каменной пустыни.
Чтобы заметить громаду купола, занимающего прямо по курсу половину горизонта, хватило обычного зрения.
— Молодец, Генрих, — похвалил пилота Тэм. — Прямо к куполу за семь минут.
— Просто повезло, — пробормотал пилот, в голосе которого смешались удивление, удовлетворение и сомнение. Он никак не мог поверить, что первый полет обошелся не только без эксцессов, но и завершился точно там, где планировалось. Показания приборов подтверждали, что купол не был галлюцинацией взбудораженного, находящегося в крайнем напряжении разума, так что для челнока оставался всего один путь — вниз. — Где садиться-то? Или прямо у шлюза?
За отсутствием других идей, Ен назвал единственное место, где они все могли бы проникнуть в купол.
— Постарайся найти здание с четырьмя трубами за пределами купола. Будем входить через центр утилизации.
— Ясно, — подтвердил Генрих, и вывернул джойстики в сторону, направляя челнок мимо купола на почтительном расстояние.
Найти нужное здание не составило особого труда. Еще при первом проходе вдоль границы купола, четыре высокие трубы, изрыгающие в атмосферу клубы черного дыма, возвестили о приближении к месту назначения. Дым приближался слишком быстро и, дабы не пролететь мимо, Генрих начал лихорадочно вспоминать указания инструктора, связанные с посадкой челнока. Ему удалось как следует отработать этот элемент на земной базе, поэтому Генрих, почувствовав уверенность в своих качествах пилота, волновался не слишком сильно и упустил одну мелочь.
Посадка же оказалась делом намного более опасным, чем взлет. Снизившись до высоты в полкилометра, Генрих отключил маршевые и врубил подъемные двигатели, стремясь поймать на них и одновременно притормозить летящую с невероятной скоростью машину. Именно здесь впервые и сказалось полное отсутствие опыта и адекватной полетной практики.
Имея лишь туманное представление о воздействии перегрузки на человеческое тело и стремясь как можно быстрее увести челнок на безопасную землю, подальше от глаз сторонних наблюдателей, которые уже должны были заметить летательный аппарат, Генрих значительно переусердствовал выдавая тягу на два передних подъемных двигателя, которые вдобавок были направлены в сторону, прямо противоположную вектору движения.
Рывок был такой силы, что один из страховочных ремней на кресла Ена просто лопнул, а сам лейтенант кожей ощутил прикосновение холодного металла внутренней поверхности брони к груди, животу и бедрам, чего раньше с ним не случалось никогда. Преодолеть сопротивление подкладки вообще не считалось возможным, однако же это случилось.
Правда, самому Ену было не до удивления. Голова вдруг стала очень тяжелой, внутри неё словно что-то взорвалось. В глазах потемнело, и он потерял сознание.
Очнулся Ен уже на земле. Пошевелился, несколько раз моргнул, разгоняя туман перед глазами, и понял, что висит в кресле вверх ногами, удерживаемый единственным оставшимся ремнем. Рубка челнока, уменьшившись в длину почти вдвое, превратилась в подобие гармошки, которая к тому же еще и вся наполнилась дымом.
— Нож, — скомандовал Ен броне.
— Выполнено, — отозвался безликий голос системы, и из запястья выскочило лезвие.
Упершись одной рукой в потолок, ставший теперь полом, Ен перерезал ремень и вывалился из кресла, приземлившись на корточки. Рядом с его головой оказался шлем одного из «Барсов», пребывающего в таком же положении, в каком недавно был и он сам. Второго пассажира зажало между спинкой кресла Ена и его собственного, причем так аккуратно, что броня оказалась почти полностью скрытой ими, и наружу торчала одна лишь рука.
— Все живы? — спросил Ен.
— Жив, — подал голос Тэм.
— Наверное, — со стоном отозвался Илья. — Приду в себя, скажу точнее.
— Генрих?
Ответа от пилота не последовало. Ен кое-как развернулся и передвинулся поближе к Генриху, где попытался оценить его состояние. Сделать это оказалось затруднительно: кресло пилота оказалось полностью поглощено месивом из железа, бывшем некогда пультом управления и передней переборкой. Где там начинались броня, определить было невозможно, поэтому Ен просто схватился за спинку кресла и потянул ее на себя, надеясь вызволить Генриха из плена. Поддаваться кресло не пожелало, и Ену пришлось упереться одной ногой в переборку.
После нескольких рывков, заставивших стальные волокна мышц брони сокращаться на полную, в рубке раздался скрип рвущегося металла, и спинка отделилась от кресла. Ен свернул ее в сторону, вырывая из обивки пластины фиксаторов вместе с креплениями, и обнаружил затылок и спину пилота, рядом с которыми торчали острые, зазубренные куски, оставшиеся от пульта, наполовину поглотившего собой броню. То, что Генрих не может быть в порядке, Ен понял едва заметил сдвинутую на макушку лицевую пластину шлема. Он осторожно потянул на себя голову пилота, и вниз ручьем полилась кровь. Соприкасаясь с раскаленным полом, она закипала и начинала дымиться, испаряясь вся без остатка.