... Гроб не открывали: серый тяжёлый металл — так он вернулся оттуда, из своей последней поездки, и лица его больше никто никогда не увидел. Потом выяснилось, что он собирался ехать не один — с ним должен был ехать Лис. Лис был почти магистром, его знали все, потому что все покупали у него анораки, комбезы, рюкзаки, самохваты и рогатки,— мастер по изготовлению снаряжения, золотые руки — говорили о нём,— и никто не подумал ничего плохого: мало-ли из-за чего человек не смог поехать?.. И добренькие люди одолжили Виталику снарягу — в том числе старую гнилую пеньку, которая оборвалась, когда он висел над двенадцатиметровым колодцем: просто каменным мешком, не стоящем света фонарика — без ответвлений и продолжения...
Не сулящем ничего — кроме смерти.
: В автобусе было тесно, гроб тяжёлой монолитной плитой — металл, как камень и камень, как металл — скользил по полу, заставляя упираться в него ногами,— давил и вздрагивал, точно живой, будто изнутри кто раскачивал его... У подъезда Пищера остановились — Андрей выскочил за свечёй, потому что в суматохе никто не догадался её взять. Пока ждали Андрея — курили, и снова холодный ветер, лужи, солнце и двор, площадка во дворе — Виталик жил с Андреем в одном доме, и вот теперь — в последний раз — его внесли домой; постояли,— глухо рыдала мать, прибежал растрёпанный Пищер со свечёй, будто в ней было дело, подумал Сашка, потом понял, что Андрей не в себе, ему нужно было делать хоть что-то,—
— Лис,— вдруг сказал он.
— Дизель тут же схватил Пищера за руки, свеча выпала на пол, покатилась по лестнице, но никто этого не заметил — они стояли одни на лестничной клетке и Сашка поднял её — жёлтый парафиновый столбик, а Дизель сказал:
— Ты не имеешь права прогонять его, сегодня сюда может прийти любой,— это была первая трещина между ними — Пищер стоял с руками, сжатыми за спиной Дизелем, и Лис гордо прошёл мимо.
..: Он жил ещё десять дней,— восемь переломов — позвоночник, бёдра, ноги... Как он хотел жить! Страшно было себе это представить — один в ледяном каменном мешке, а сверху дождь, снег... и белое пятнышко неба,—
— Если бы выехать раньше! Если бы оставался контрольный срок! Если б не промолчал тот, кто должен был ехать с ним!..
— И та, что дала верёвку...
— И крымская ГСС, отказавшаяся подниматься на плато из-за плохой погоды,—
: “Спасатели” —— даже следов их не нашли они, когда поднялись наверх. Никто не оплачивал им дорогу, не отпускал с работ, не предоставлял отгулов,— а те, из Крыма, когда им звонили три недели подряд — каждый день, пока не поняли, что надо ехать самим — те, кто назывался спасателями и получал за это гордое имя деньги, уверяли, что ищут, что прочёсано всё плато и его точно нет — ищите-мол-где-угодно, только не на Чатыр-Даге...
: Снег на плато, вопреки прогнозам, не шёл более месяца, и та самая обещанная синоптиками пурга случилась в день отъезда Егорова. В последний день их поисков.
На старом, оплавленном солнцем снегу, было много отпечатков следов Виталика — и ни одного следа “спасателя”.
: Ложь. Трусость. Лень. Боязнь промокнуть в снегу, замёрзнуть под порывами ветра,— скотское нежелание оторвать жопу от уютного кресла перед телевизором в тёплой квартире,— могут быть названы причиной смерти?..
: ИСКАТЬ ЧЕЛОВЕКА — это ведь не отбирать снаряжение и спиртное у случайно встреченных погожим летним днём ‘диких’ туристов...
: Его ещё можно было спасти –
— Если б они хоть не врали, что ищут!
— Он не умирал десять дней. Он очень любил жизнь, и очень хотел жить.
... А у костра на оттаявшем пятачке земли, уже обледеневшем, чуть заметённые снегом, сдуваемым ветром со склонов, валялись гильзы “беломора”.
: Вет не курил.
... Пищер наклонил свечу; с двух сторон протянулись зажжённые спички. Сашка не видел, кто — только руки; руки раздвинули цветы и венки и поставили на холодный металл Свечу,— так провожали они в последний путь тех, кто ходил и уходил под землю — это была их традиция,— и снова звучала музыка, и снова — очень громко, слишком громко,— было противно и страшно, и снова много говорили, но он не слышал слов/снов ——
— Лис сказал, что не поехал потому, что Виталик вроде бы ехать отказался; Лис отправился к родным в Казахстан и о том, что Виталик уехал один и не вернулся, узнал только вчера...
..: Убрали цветы, пьяный служитель протянул было руку к свече, но Пищер заорал «Не трожь!» — и тот, испуганно бормоча нечто вроде “нельзя, нельзя”, отступил в сторону.
: Гроб задвинули на транспортёр, словно багаж в аэропорту, и он медленно двинулся вперёд — не под землю уходил от них в Последнюю Свою Дорогу Виталик — в небо, и Свеча на цинке, жёлтое колеблющееся пламя, провожало его до самого конца: в том огне, в котором сгорел он, было и её пламя. Он унёс с собой этот огонёк — всё, что они теперь могли дать ему, «и всё», сказал кто-то,— Сашка ощупью нашёл дверь и вышел наружу.
... А потом они вернулись во двор; в тот двор, с которого когда-то всё началось,— другим таким же апрельским днём — долго-долго стояли там и курили, и Пищер снова смотрел вокруг, будто ничего не видя. «Будь проклята эта страна”,— потом сказал он. Сашка знал, что вчера его выгнали с работы за эту поездку. Потом были стол, рис с изюмом, стопка, прикрытая кусочком чёрного хлеба, и Пищер пил, пил... «Будь проклят этот мир»,— повторил он. Через месяц он выйдет на площадь — не на Красную, на Пушкинскую,— но и этого будет достаточно. И год проведёт в Лефортово, и ещё полгода — в зоне под Пермью. И где-то там ему ‘опустят’ почки... Но это будет после, потом. А сейчас он молча пил, и Дизель пока сидел рядом — в тот год, когда Андрей вернётся, Лёшка пойдёт служить...
— Но это тоже будет после. А пока они сидят рядом и против них сидит Ольга, которая не дождётся его из зоны — такова будет священная воля родителей-грушников,— отец Пищера, по иронии судьбы тоже грушник, ничем не сможет помочь сыну — но честно уйдёт в отставку... Не потому, что ему будет стыдно за него — наоборот:
: Он уйдёт в отставку потому, что ему станет страшно своей работы.
А рядом с Ольгой сидит Гена Коровин — о котором, как и о Мамонте, будет ещё,— но не здесь: тоже потом.
: Позже. Ибо Время только сковывает их в лёд, именуемый Молчащим, Несостоявшимся Поколением — ‘и сколько пройдёт безудержно-медленных дней до ледохода?..’
— Они вместе вышли на лестницу: Пищер, Гена, Ольга, Дизель, Саша — и другие, которые тоже были там; Гена взял гитару и начал настраивать её, и из дверей выскочила разгневанно-праведная соседка,— “как-же-мол-можно!” — но ей объяснили, что — можно и нужно, потому что эти песни он любил, это были его песни; он и сам пел их, и они за столом слушали кассету с его голосом — только голос и остался, и пока оставались его Ильи –
— и они запели в лицо этой соседке:
Мы под землю ушли раньше времени,
Но оплакать нас не торопись —
Под землёй Люди Нашего Племени
Лишь сильнее влюбляются в жизнь...
* * *
– из Гены Коровина:
Сеет с кончика пальца
Земля натёчное семя –
А прорастает — Чудо…
… валяться в спальнике в гроте
– сигарета, плэер –
и не смотреть на часы
Не мигая смотреть
Как радужный шар свечи
Обступают тёмные стены