— Отец наш, доверьтесь мне. Какие опасности ждут вас на предстоящем диспуте, где будет сам папий И Скалий?
Пифий опустил голову.
— Сердце велит мне открыть тебе, что знаю сам. После внезапной кончины от огня в желудке предыдущего папия на место главы папийской церкви надлежало избрать достойнейшего из числа высших священнослужителей. Для этой цели сто птипапиев из многих стран были вызваны в Ромул, и каждый из них уединился в отдельной келье, где ежедневно получал по кружке воды и ни крошки пищи. Не общаясь друг с другом, они обязаны были запиской, переданной через щель в двери, назвать имя нового наместника всевышнего на Землии! На этот раз избирающим пришлось поститься двадцать дней, ибо названные ими имена были столь различны, что ни одно из них не повторялось пятьдесят один раз, как того требовал священный устав. Приходилось, испытывая муки голода, вписывать в записки все новые и новые имена. Но всевышний никак не хотел надоумить пятьдесят одного из своих верных слуг назвать угодного ему святого. Впрочем, один из них не менял сразу названного им имени, своего собственного.
— Разве это возможно? — удивился Мартий.
— Птипапиями незримо руководил сам всевышний!..
— И как же?
— На двадцать первый день имя этого птипапия было названо еще пятьюдесятью постившимися. Голосовавший за самого себя (конечно, по внушению всевышнего) происходил из горной страны, населенной гордыми горцами, смелыми воинами, носителями древнейшей культуры. Звали его И Джугий. Став наместником всевышнего на Землии, он принял имя И Скалия. Но гнев всевышнего воплотился в нем и через его посредство покарал всех девяносто девять птипапиев, что так долго колебались, не называя истинного наместника всевышнего. Все они, помолимся за их души, один за другим попали в когти Святой Службы увещевания, страданиями плоти своей очищаясь от греха, чтобы в сияющей святости перейти в небесные дали блаженства.
— Как же так? — воскликнул Мартий. — Ведь среди пятидесяти, написавших имя И Джугия, были и те, кто назвал его сразу.
— Наместник всевышнего считал, что лучше покарать девяносто девять невинных, чем упустить одного виновного. Гнев всевышнего, воплощенный в сердце наместника, беспределен, очищая дорогу для великих дел.
— Чудовищно! — воскликнул вне себя от гнева Мартий.
Пифий, приложив палец к губам, показал на козлы кареты, где сидел кучер Кладий, тоже инок. Он обладал чутким ухом и все слышал, сделав для себя вывод о птипапии и его спутнике. Прежде он был стражником в Святикане, нанятым в той самой горной стране, откуда родом И Джугий. Грубость офицера охраны вызвала дерзкий ответ Кладия, и он попал в покаянные подземелья. Выйдя оттуда, не захотел возвращаться в строй, а постригся в монахи, стал конюхом Святиканской конюшни, потом кучером. Однако нрав его не изменился, и от него постарались избавиться, сплавив его вместе с каретой и ее упряжкой в монастырь Пифия.
Кладий, не надевая вновь двухцветной формы охраны (с правым рукавом и штаниной одного цвета, а левым рукавом и штаниной другого) мог бы теперь возвыситься куда больше, сообщив слугам СС увещевания о крамольной беседе птипапия и его инока, но он был горд.
На освободившиеся места устраненных незадачливых владык И Скалию пришлось срочно возводить в сан новых птипапиев. Тогда-то и возвысился скромный настоятель монастыря близ Орлана.
И Скалий сделал добавление к названию папийской религии, которая после его избрания считалась уже религией твердой, как скала, веры. Потому и имя свое на святом престоле выбрал он — И Скалий. Может быть, на эту мысль навело его то, что Святикан возвышался над Ромулом крепостью на скале, омываемой с трех сторон рекой.
Великий город Ромул стал центром религии добриян. Прежде он был столицей завоевателей полумира, впоследствии побежденных варварами. Смешавшись с потомками покоренных горожан, победители приняли религию Добра, воздвигнув Святикан. Однако за тысячелетия гуманные основы учения о Добре остались лишь в догматических славословиях, произносимых теперь служителями церкви «твердой, как скала, веры». Государи, короли и императоры распоряжались только жизнями своих подданных, а мыслями и чувствами их владела церковь, держа этим в руках и самих властителей.
Карета, громыхая по камням, подъехала к воротам Святикана. Наемники в двухцветной форме пропустили ее в святую крепость.
Пифий не смог сам выйти из кареты, и Мартий на руках отнес его в Святиканский дворец.
Он поднимался по мраморным лестницам, минуя золоченые залы со звездными сводами, где драгоценные камни застывшим звездопадом слепили глаза своими многоцветными переливами. Он проходил мимо предметов несказанной роскоши, диковинных ваз, расписанных фантазерами прошлого, мимо причудливой мебели из редчайших древесных пород, мимо бесценных статуй и волнующего совершенства женской наготы, запечатленной на стенах кистью гениальных художников.
В предоставленных Пифию покоях Мартий уложил его на постель под богатым балдахином из пурпурной, как мантии птипапиев, материи с золотыми кистями.
К приехавшим явился изящный папиец св. Двора в алой мантии, с пластическими движениями беспокойных рук и прилипшей улыбкой на лисьем лице.
Вкрадчивым голосом он передал приглашение И Скалия на пир в честь прибывших птипапиев.
Пифий хотел было отговориться нездоровьем, но посланец папия доверительно сообщил, что такой отказ может быть воспринят Великопастырем как неуважение к святому престолу, а гнев всевышнего по этому поводу, переданный через папия И Скалия, подобен землетрясению или того хуже.
Этот доверительный тон со скрытой угрозой убедил Пифия, что противиться воле папия небезопасно.
— Кроме того, ваша святость, — добавил папиец св. Двора, — папий И Скалий облек вас исключительным доверием, поручив вам выступить на церковном диспуте по поводу святого прощения. В соревновании ораторов примет участие и златослов Эккий.
Пифий ни словом не выразил своего отношения к предстоящему диспуту, но отлично понял, ради чего он проводится. Очевидно, предстоят массовые злодеяния, и всеобщий грех, который потом оплатят за святое прощение, сулит папийской церкви немалый доход.
Мартий, стоя рядом, не поднимал взора. Не ему, скромному иноку, высказывать свое мнение при прелатах. Но внутренняя сила зрела в нем и рвалась наружу.
Попутно посланец тем же доверительным тоном, но с мелькнувшей жадностью в мутных глазах, осведомился, привез ли птипапий Пифий подношение святому престолу от грешников, которых он осчастливил святым прощением за время пребывания в своем сане.
Пифий поручил Мартию вернуться к карете и передать папийцу св. Двора привезенный и охраняемый тритцами сундук.
С тяжелым чувством выполнил Мартий это поручение и вернулся к Пифию. Тот уже не лежал в постели, а, облаченный в пурпурную мантию, готовился отправиться на папийский вызов.
Однако идти не мог. Мартий предложил отнести его в трапезную, но Пифий побоялся разгневать папия И Скалия.
Почти повиснув на Мартии, еле передвигая ноги, Пифий отправился на столь нежеланное ему пиршество.
Долго шли они царственными залами, украшение каждого из которых могло бы прокормить население какого-либо государства в течение нескольких лет.
Наконец два безобразных темнокожих лакея в золоченых ливреях распахнули перед ними двустворчатые двери с полукружьями вверху, и шум голосов подобно птичьему базару обрушился на оглушенных Пифия с Мартием.
Так молодой инок в огромной трапезной на сокровенном пиршестве, устроенном папием И Скалием, и увидел его самого, полагая встретить в нем величественного Великопастыря всех времен и народов.
Но папий оказался человеком ниже среднего роста с угрюмым рябоватым лицом, свидетельством давно перенесенной заразной болезни. Говорил он намеренно медленно и тихо, заставляя всех напряженно прислушиваться, чтобы не проронить ни одного его слова. Одетый нарочито скромно, по сравнению с пурпурными мантиями гостей, в серую монашескую сутану, он занял место во главе длиннейшего стола, с одной стороны которого сидели сто новых птипапиев, а с другой — столько же приближенных папийцев св. Двора.