— Я пошлю за Аликс, — сказал я наконец. Холод пробирал меня до костей меня, но не Дункана, похоже, он его не чувствовал. — И за Доналом. Я объясню им обоим. Можно было бы послать Кая, но у меня есть другое поручение для тебя.
Я ожидал отказа, но Дункан не сказал ничего. В его позе чувствовалась безмерная усталость, почти покорность, а в глазах — горькое понимание. Он всегда и во всем был на шаг впереди меня.
— Дункан… прости меня. Я не хотел отнимать у тебя сына.
— Не проси прощения за то, чего хотели боги, — он поднял руку, и ястреб опустился на нее. Никогда я не мог понять, как Дункану удается держать его на руке: все же Кай — тяжеленная птица.
— Что же до твоего дела — я исполню его. Оно даст мне возможность выбраться из этих стен…
Он передернул плечами, словно повторяя мой жест — только причина была другой.
— Они давят… — сказал он наконец. — Как они давят… как сковывают душу Чэйсули…
— Но разве не Чэйсули возвели эти стены? — я был удивлен тем, какой страстью звучал его голос.
— Мы построили их и мы оставили их, — он покачал головой. — Я оставляю их.
Моему сыну, не мне придется учиться жить в этой клетке. Я слишком стар для того, чтобы менять свои привычки.
— Так же, как и я, — с горечью откликнулся я. — И таким меня сделал Тинстар.
— Тинстар изменил твое тело, но не душу, — ответил Дункан. — Не позволяй плоти властвовать над сердцем.
На мгновение по его лицу скользнула тень улыбки — и он покинул комнату.
Я вошел в покои Электры и увидел ее сидящей у створчатого окна. Свет солнца, заставлявший сиять ее волосы, не позволял ей видеть меня — она повернула ко мне голову только когда хлопнула закрывающаяся дверь.
Она не встала — сидела на скамье, кутаясь в черный плащ, словно то был колдовской покров, сотканный Тинстаром. Капюшон плаща лежал у нее на плечах, и две мерцающих бледно-золотых косы, перевитых серебром, сбегали по спине.
В ее чреве было дитя Тинстара, как прежде — мое. Это привело меня в ярость — но недостаточную, чтобы я не мог скрыть ее. Я просто стоял перед ней на пороге комнаты, позволив ей видеть то, что сделало со мной чародейство, давая ей понять, что это было ее деянием.
Она чуть подняла голову. Ни грана своей вызывающей гордости не утратил она, даже зная, что оказалась в ловушке.
— Он оставил тебя здесь, — сказал я. — Значит, ты так мало значишь для него?
Губы ее еле заметно дрогнули. Я сыпал соль па открытую рану.
— Пока ты не убьешь меня, я все равно буду принадлежать ему.
— Но не думай, что я убью тебя. Она улыбнулась:
— Я — мать Айслинн и Королева Хомейны. Ты ничего не можешь мне сделать.
— А если я скажу, что ты ведьма?
— Скажи это, — отпарировала она. — Предай меня казни, и посмотрим, чем откликнется на это Солинда!
— Если память мне не изменяет, ты хотела освободить Солинду, — я чуть подвинулся к ней. — Ты не хотела, чтобы она подчинялась Хомейне.
— Тинстар предотвратит это, — она не отводила взгляда. — Ты видел, что он может. Ты почувствовал это на себе.
— Да, — мягко сказал я, подходя к ней. — Я почувствовал это — как и ты, хотя результат был обратным. Похоже, Электра, я получил все те годы, которые ты сбросила, да так при них и останусь. Жаль, конечно — но это не лишает меня трона. Я по-прежнему Мухаар Хомейны, а Солинда — ее вассал. — Сколько ты проживешь? — ответила она, — Тебе сейчас сорок пять. Больше ты не молодой Мухаар. Через пять или десять лет ты будешь стар. Стар. В войне старики умирают быстро. А война будет, Кэриллон: это я тебе обещаю.
— Только ты этого никогда не увидишь, — я наклонился и, перехватив ее запястье, заставил ее подняться. Она была тяжела. Свободной рукой под плащом она прикрывала живот, словно защищая нерожденного ребенка. Ребенка Тинстара.
— Я отправляю тебя в ссылку, Электра. На все те годы, которые тебе еще остались.
Краска пятнами проступила на ее лице, но она и виду не подала, что испугалась:
— И куда же ты собираешься отослать меня?
— На Хрустальный остров, — я улыбнулся. — Вижу, тебе знакомо это место.
Да, прекрасное место для врагов Хомейны. Прародина Чэйсули, хранимая богами.
Тинстар не сможет добраться до тебя там, Электра. Никогда. Остров станет твоей тюрьмой, — одной рукой я по-прежнему сжимал ее запястье, второй перехватил бледно-золотую косу и зарылся пальцами в густые волосы. — С тобой будут обходиться так, как приличествует твоему сану. У тебя будут слуги, прекрасная одежда, изысканная пища и тонкие вина — все, что тебе нужно. Все
— кроме свободы. И там — с его ребенком — ты состаришься и умрешь, — моя улыбка стала шире, когда я почувствовал под пальцами шелк ее волос. — Для подобных тебе, думаю я, это достаточное наказание.
— Я должна родить меньше чем через месяц, — ее губы побелели. — Дорога может убить его.
— Если боги того захотят, — согласился я. — Я отсылаю тебя завтра утром в сопровождении Дункана и с эскортом Чэйсули. Можешь испытать на них своим чары, если тебе больше нечего делать. В отличие от меня, они такому не поддаются.
Я увидел, как что-то шевельнулось в глубине ее глаз, и ощутил прикосновение ее силы. Ее лицо обрело нормальный цвет, она еле заметно улыбнулась, сознавая то же, что и я, ее длинные огромные глаза тянули меня к себе. Как всегда. Вечное мое проклятье.
Я выпустил ее волосы и ее запястье и взял ее лицо в ладони. Я поцеловал ее — приник к ней, как утопающий к спасительной опоре. Боги, она по-прежнему Могла тронуть меня… могла проникнуть в мою душу…
…и обмануть ее. Я с мягкой настойчивостью отстранил ее и по ее лицу прочел, что она поняла все. — Кончено, Электра. Ты должна заплатить за свою глупость.
Солнце сверкало на серебряных лентах в ее косах. А на глазах у нее блестели слезы. Слезы стояли в ее огромных серых глазах: миг — и потекут по щекам.
Но я знал ее, знал слишком хорошо. Это были слезы гнева, а не страха, и я вышел из комнаты, ощущая на губах привкус поражения.
Глава 6
Мастер меча отступил на шаг и опустил клинок:
— Господин мой Мухаар, давайте прекратим это шутовство.
Я тяжело дышал сквозь стиснутые зубы:
— Это останется шутовством, пока я не научусь справляться с этим, — я перехватил рукоять меча и снова поднял его. — Атакуй, Кормак.
— Господин мой, — он отступил еще на шаг, покачав стриженой головой, — в этом нет смысла.
Я выругал его. Я провел почти час, пытаясь восстановить хотя бы частично мое умение владеть оружием — а теперь он отказывал мне даже в этих попытках. Я опустил меч и постоял некоторое время, пот стекал по моим рукам, хотя на мне были только кожаные штаны да туника. На мгновение я прикрыл глаза, пытаясь справиться с болью, а когда открыл их, увидел жалость в карих глазах Кормака.
— Курештин! — выплюнул я, — Побереги свою жалость для других! Мне не нужно такое… — я бросился на него, снова подняв меч, и едва не пробился сквозь его запоздалую защиту.
Он отскочил, потом еще раз, увертываясь от моего меча, его клинок поднялся, отводя мой удар, я поднырнул под него и ударил в живот. Он сделал обманное движение, отпрыгнул в сторону и переместился сбоку от меня, Я поставил блок, поймал его меч гардой и резко отвел его в сторону.
Ко мне начало возвращаться чувство ритма — правда, медленно, но сил я потерял немного. Выносливости поубавилось, но со временем она может вернуться.
Мне нужно было только научиться управлять своим телом, справляться с негнущимися суставами и забывать о боли.
Кормак прикусил губу. Я увидел, как вспыхнули его глаза. Его мягкие сапоги шуршали по каменному полу, когда он уворачивался от наносимых мной ударов. Мы бились не до крови — это была просто тренировка, но он знал, что я хочу победить его. Он не пощадил бы меня, даже если бы я попросил его об этом.
Под конец меня подвели руки — больные руки с распухшими суставами. За недели, прошедшие с тех пор, как я пришел в себя, я успел узнать, насколько они ослабели. У меня болели колени, словно в них поселился демон, прогрызающий себе дорогу наружу — но когда я был в движении, то забывал об этом. По большей части. Остановившись, я почувствовал ломоту в костях. Но в поединке важнее всего были мои руки, а они-то и оказались самым серьезным препятствием в восстановлении былых навыков.