— Неужели ты ничего не мог сказать ей? Он уставился в пол:
— Я хотел этого — столько раз, что и сам не могу сосчитать. Однажды я даже заговорил с ней о наследнике Родри, но она только приказала мне молчать.
Она не хотела думать о замужестве, — он вздохнул. — Она всегда щадила мои чувства, пытаясь — как и ее брат Мухаар — убедить меня, арфиста — не желать невозможного. Я думал о том, что она изменит мнение, когда узнает. Когда узнаешь ты. Я наслаждался ожиданием.
Я закрыл глаза и откинул голову. Я вспоминал арфиста в Элласийской харчевне, одарившего меня видениями былого. Я вспоминал, с каким терпением и пониманием он принимал мое презрение — я называл его шпионом, а он был просто другом.
Как я приказал ему убить человека, чтобы выяснить, сумеет ли он это.
Так много было между нами — и так мало… Я уже знал, что он сделает теперь.
— У тебя не было выбора, — наконец сказал я. — Видят боги, я знаю, что значит принять высокий сан и ответственность. Но ты не должен себя винить, Лахлэн. Что ты мог сделать?
— Рассказать, пусть и против воли отца, — сейчас он казался таким беззащитным — а я привык видеть его сильным. — Я должен был рассказать. Хоть кому-то. Хоть что-то.
И все же это не привело бы ни к чему. Мы оба понимали это и — молчали, потому что даже одно слово причинило бы новую боль. Можно любить женщину, которая любить другого, но нельзя заставить ее любить, если она не хочет этого.
— Клянусь Всеотцом, — устало сказал Лахлэн, — все это того не стоит.
Он поднял свою Леди и встал, повесив на руку серебряный обруч. Он имел все права на него, хотя его венец скорее должен был сиять державным золотом.
Я поднялся тоже, встав перед ним, и протянул ему кольцо на кожаном шнурке.
— Лахлэн…
Я остановился. Он понял. Он взял кольцо, взглянул на герб, словно отдалявший его от меня, и снова надел шнурок на шею.
— Я пришел менестрелем, — тихо сказал он, — и уйду менестрелем. На рассвете.
— Если и ты, старый друг, оставишь меня, я буду совсем один.
Больше я не мог сказать ничего, это была единственная мольба, на которую я был способен — и которую мог позволить себе.
В его глазах была боль:
— Я пришел, зная, что мне придется уйти. Не знал, когда, но знал, что этот час наступит. Некоторое время я еще надеялся, что уйду не один.
Его лицо стало жестче, исчезло мягкое обаяние арфиста и я увидел, каким был Лахлэн на самом деле — каким он был всегда, хоть и нечасто показывал это.
— Ты король, Кэриллон. Короли всегда одиноки. Когда-нибудь мне тоже предстоит испытать это, — он сжал мою руку в знак дружбы. — Ийана Лодхи ийфэнног фаэр.
— Иди же со смирением, менестрель, — мягко сказал я.
Он вышел из комнаты в сумрачный коридор. Для него Песнь Хомейны закончилась.
Я вошел в свои покои и увидел, что она ждет меня. Она сидела в полумраке горела только одна свеча — завернувшись в одно из моих спальных одеяний: винный бархат, отороченный крапчатым серебристым мехом. На ней оно смотрелось потрясающе, из-под бархата были видны только руки и ноги.
Я остановился. Сейчас я не мог встретиться с ней лицом к лицу. Глядя на нее, я вспоминал, что сделал Финн — вспоминал о его изгнании. Вспоминал, чем все это закончилось для Торри и о том, что Лахлэн ушел. Смотреть на нее означало смотреть в лицо одиночеству, а этого я уже не мог вынести.
— Нет, — сказала она, когда я собирался уйти. — Останься. Я уйду, если ты хочешь.
Темно-красный бархат растворялся в тени. Отблеск пламени свечей плясал в ее распущенных, ниспадавших до колен волосах.
Я сел — у меня просто не было сил стоять, — на край своего ложа. Я был весь в пепле — Лахлэн сказал правду — и одежда моя была все еще влажной от непогоды. Без сомнения, так же от меня и пахло: мокрой шерстью, дымом и огнем.
Она подошла и встала подле меня.
— Позволь, я облегчу твое горе.
Я смотрел на ее горло со следами синяков — отметины, оставленные безумцем.
Она опустилась на колени и принялась стягивать с меня тяжелые сапоги. Я ничего не сказал — смотрел на нее, изумленный, что она делает то, что гораздо проще было сделать слуге или мне самому.
Ее руки были легкими и нежными — она раздела меня и снова опустилась на колени.
— Ах, господин мой, не нужно так горевать. Это причиняет тебе боль.
Мне внезапно подумалось — неужели она так же опускалась на колени перед Тинстаром?..
Ее рука легла мне на бедро: прохладные пальцы, тоненькая ниточка пульса на запястье.
Я снова посмотрел на нее, медленно поднял руку и положил ее ей на горло так же, как Финн тогда, — почувствовав нежность и хрупкость ее шеи.
— Из-за тебя, — сказал я.
— Да, — она не отвела взгляд, — но из-за тебя, добрый мой господин, я печалюсь о том, что он ушел.
Мои пальцы сжались. Она не дернулась, не отстранилась.
— Я не Тинстар, госпожа.
— Нет, — она не улыбалась.
Я взял ее голову в свои ладони, чувствуя тяжесть сверкающих волос. Одеяние соскользнуло с ее плеч и упало на пол — грозовое облако цвета густого вина.
Электра осталась совершенно обнаженной.
Я поднял ее с колен и, обняв, увлек к ложу. Я переспал бы сейчас и с демоном, с темным божеством, если бы это помогло мне избавиться от одиночества.
— Ты нужна мне, — шептал я, касаясь губами ее рта. — Боги… женщина, как ты нужна мне…
Глава 4
Походный шатер пропах кровью и паленым мясом. Я наблюдал за тем, как целитель отнял железо от рук Роуэна, изучающе осмотрел края раны и кивнул:
— Закрылась. Кровь больше не идет, капитан. Думаю, с помощью богов руку вы сохраните.
Роуэн напряженно застыл на табурете: он был бледен, его трясло. Меч рассек предплечье, но ни кость, ни мышцы задеты не были. Рука останется цела, он сможет ею пользоваться, как и раньше, хотя, вероятно, сейчас чувствует себя так, словно уже потерял ее.
Он медленно и осторожно выдохнул: это скорее напоминало шипение сквозь стиснутые зубы. Протянул руку к кубку терпкого вина, который Уэйтэ предусмотрительно поставил на стол. Пальцы сжались на кубке так, что даже костяшки побелели, он поднес кубок к губам. Я улыбнулся. Уэйтэ насыпал в вино порошка, который несколько уймет боль. Роуэн сначала отказывался от такой помощи, но сейчас он просто не знал о порошке. Когда он выпьет вина, ему станет легче.
Я посмотрел через плечо в дверной проем. Снаружи все было серым и темно-синим, над лагерем нависли низкие облака, и по земле стелился зимний морозный туман. Пар от моего дыхания за пределами палатки становился похожим на дым и поднимался вверх легким белым облачком.
— Благодарю, господин мой, — голос Роуэна был все еще напряженным, но чувствовалось, что зелье уже начало действовать.
Он принялся натягивать свои отороченные мехом кожаные одежды, хотя — я знал это — каждое движение причиняло ему боль. Я не предложил своей помощи, зная, что он не позволит Мухаару прислуживать ему, да и гордость помешает принять помощь — от кого бы то ни было. Как и у всякого Чэйсули, у него была своя гордость: резковатая ранимая гордость, которую многие принимали за надменность. Обычно это чувство было рождено сознанием того, что они немаловажные фигуры в игре богов. И Роуэн, хотя и был более хомэйном, чем Чэйсули, в привычках и поведении, вел себя с той же характерной гордостью хотя сам и не отдавал себе в этом отчета.
Я пошевелился и тут же скривился от боли, мышцы явно не желали повиноваться. Мое тело было в синяках, кожу саднило, но в последней стычке я не получил ни царапины. Я не пролил ни капли собственной крови — в отличие от Роуэна — если не считать того, что разбил нос, когда мой конь неловко дернул головой, а я в тот момент прижимался к его холке. На одно-два мгновения удар привел меня в полубессознательное состояние — я был легкой добычей и мог только удерживаться в седле. А Роуэн бросился вперед, чтобы отвести удар меча — и принял удар, предназначавшийся мне. Нам обоим повезло, что атвиец промахнулся.