До того, как "Гексапума" открыла огонь, на борту "Марианны" находилось пятьдесят семь человек. Для торгового судна это была необычно многочисленная команда, однако большинству торговых судов никогда не приходилось беспокоиться о грузе доведённых до отчаяния рабов.
К тому моменту, когда тело Зенона Эгервари рухнуло на палубу и замерло, в искорёженных останках судна в живых оставались всего лишь четырнадцать человек.
— Прекратите огонь! — раздался из коммуникатора искажённый от ужаса голос. — Ради всего святого, прекратите огонь! Мы сдаемся! Сдаемся!
Лицо Айварса Терехова казалось отлитым из стали. На его обзорный экран было выведено изображение быстро рассеивающихся обломков бота Рагнхильд Павлетич. Обломки были очень, очень малы.
— Кто говорит? — замерзший гелий был бы теплее этого голоса.
— Это… это Дуань Биньянь, — говоривший задыхался, заикался и подвывал в ужасе. — Я… я был капитаном, но Богом клянусь, я не приказывал этого! Клянусь!
— Приказывали вы или нет, всё равно вы несёте за это ответственность, капитан, — сказал Терехов с внушающей ужас выразительностью. — Я вышлю второй бот, который доставит взвод морпехов в боевой броне. При первом же признаке неповиновения они будут стрелять на поражение. Вы поняли, капитан?
— Да! Да!
— Тогда поймите ещё кое-что. Вы только что убили военнослужащих Звёздного Королевства Мантикора. Тем самым вы как минимум виновны в пиратстве, наказанием за которое является смертная казнь. Предлагаю вам, капитан, потратить следующие несколько минут на то, чтобы придумать какой-нибудь повод, который мог бы склонить меня поразмыслить над возможностью оставить вас в живых.
Айварс Терехов улыбнулся внушающей страх улыбкой.
— Хорошо подумайте, капитан, — почти нежно посоветовал он. — Очень хорошо.
Глава 48
Хелен опустилась на палубу на колени, и медленно, тщательно набрала код замка сундучка. Аикава был на вахте — она понимала, что капитан загружает его потому, что тот винит себя. Если бы Аикава не опознал грузовик, ничего бы такого не произошло. Конечно, глупо было винить в этом себя, но он винил, а шкипер был слишком мудр, чтобы позволить ему сидеть и грызть самого себя.
Но кто-то должен был заняться и этим делом, и оно досталось Хелен.
Её руки тряслись, когда она поднимала крышку сундучка. Хелен часто заморгала, пытаясь смахнуть внезапно заполонившие глаза слёзы. Но не смогла. Те пришли слишком внезапно, слишком быстро. Прикрыв рукой рот и раскачиваясь, стоя на коленях, она зашлась беззвучными рыданиями. Она не могла это сделать. Не могла. Но должна. Это было последнее, что она когда-либо сможет сделать для своей подруги… но она не могла.
Хелен не слышала, как у неё за спиной открылся люк, для этого она была слишком погружена в своё горе. Но, почувствовав прикосновение к своему плечу, она резко оглянулась.
Пауло д'Ареццо смотрел на неё, его привлекательное лицо тоже было искаженно горем. Она смотрела на него сквозь слёзы, а он опустился на корточки рядом с ней.
— Я не могу, — еле слышно прошептала она. — Я не могу этого сделать, Пауло.
— Я понимаю, — мягко сказал он. И её рыдания наконец-то прорвались. Пауло полностью опустился на колени, и, прежде чем она поняла, что он делает, обнял её, прижимая к себе. Она попыталась вырваться — не потому, что он её обнял, а стыдясь проявленной слабости. Но не смогла сделать и этого. Объятие Пауло только стало крепче, с нежной, но непреклонной силой удерживая её. Он погладил Хелен по голове.
— Она была твоей подругой, — мягко прошептал ей Пауло. — Ты любила её. Давай. Поплачь по ней… А потом я тебе помогу.
Это было уже чересчур. Её самоконтроль пал, как и сопротивление, и она, уткнувшись ему в плечо, разрыдалась по своей погибшей подруге.
Айварс Терехов вошел в зал совещаний мостика с застывшим в стальной маске лицом. Его голубые глаза были суровыми и холодными, и под их голубым ледком беспокойно ворочалась питаемая горем ярость.
Следом за ним вошел в комнату капитан Тадислав Качмарчик. Морпех занял место рядом с Гатри Багвеллом, а Терехов — своё место во главе стола, после чего пробежался взглядом по офицерам сидящик за ним.
Абигайль Хернс выглядела так, словно недавно плакала, однако в ней было спокойствие, почти безмятежность, резко контрастирующая с настроением всех остальных собравшихся. Под безмятежностью скрывалась сталь, несгибаемая сталь Грейсона, но было там и смирение. Не прощение тех, кто убил её гардемарина, но смирение с тем, что испытывать привязанность — любить — означало открыться возможной боли утраты… и что отказ от любви был равносилен отказу от жизни.
В Наоми Каплан смирения не было. Ещё нет. Ярость продолжала клубиться в её карих глазах, обжигая концентрированной ненавистью. Во всей вселенной не нашлось бы мщения достаточного, чтобы погасить её свирепую ярость, но пока не прошло достаточно времени, чтобы она поняла это.
Анстен Фитцджеральд, Гатри Багвелл, Джинджер Льюис, Тадислав Качмарчик и Амал Начадхури все были в той или иной степени отражениями Каплан.
"Всё из-за неожиданности и глупости случившегося", — подумал Терехов. Все они, даже Абигайль, — в особенности Абигайль — видели сражения. Видели, как гибнут люди. Теряли товарищей. Но невероятная, небрежная лёгкость, с которой прямо у них на глазах были зачёркнуты жизни юного гардемарина, команда Хок-Папа-Один и пятнадцати морпехов… Это было совсем по-другому. И всё совершенно зазря. Человек, который убил их по-видимому в приступе паники и подогретой ужасом мстительности, был мёртв. Как и большая часть его товарищей по экипажу.
"И всё зазря", — подумал он, вспоминая лицо Рагнхильд, каждый раз, когда она пилотировала его бот. Вспоминая, как она пыталась скрыть недовольство своей внешностью малолетки, и её радость, когда пилотируя бот она обретала крылья. Вспоминая все те невероятные надежды, что подавала её жизнь, стёртая так, словно её никогда и не было.
"Нет, — возразил он себе, разозленный этой мыслью. — Нет, не словно её никогда не было. Она была. Вот почему это так больно".
— Перед тем, как я продолжу, — тихо сказал он, — не будет никаких самобичеваний. Если кого-то на этом корабле и стоит винить в произошедшем с нашими людьми в том боте, так это меня. Я послал их туда, зная, что то судно вооружено.
Собравшиеся за столом пошевелились. Большинство отвели взгляды. Но Абигайль Хернс посмотрела прямо ему в глаза и покачала головой. Она ничего не сказала, но ей и не нужно было, и Терехов обнаружил, что смотрит на неё в ответ. Затем, к своему собственному удивлению, он коротко кивнул, принимая её молчаливую поправку.
— Шкипер, — начал Фитцджеральд, — вы не могли…
— Я не говорил, что принял неправильное решение, учитывая ту информацию, которая у нас имелась, — перебил его Терехов. — Мы — офицеры Королевы. Офицерам королевы случается погибать, исполняя свой долг. А также посылать других людей туда, где они погибнут. Кто-то должен был отправится в том боте, и как я тогда и сказал, только безумец мог попытаться остановить его. Один так и сделал. — Он глубоко вздохнул. — Но всё равно, отправиться туда было их долгом, а моим долгом было их туда послать. Что я и сделал. Именно я. И никто другой. Я не позволю никому из находящихся под моей командой офицеров — или гардемаринов — винить себя в том, что они не обладали божественной силой ясновидения, чтобы предсказать то, что произошло.
Он снова обвёл взглядом сидящих за столом, и в этот раз взгляда не отвёл никто. Терехов удовлетворённо кивнул, и, сделав резкий жест правой рукой, переключил своё внимание на Качмарчика.
— Тадислав, просветите всех на предмет того, что мы выяснили на данный момент.