— Видишь? Расстояние от груди до талии должно равняться расстоянию от талии до бедра.
Она не торопится — ведь я не свожу с нее глаз и никуда не денусь.
Но все ее планы опрокидывает война.
Эвакуация. Самаркандская гостиница. Вечер. Я лежу на кровати в своей комнатушке. В ногах у меня сидит молоденькая генеральша из соседнего номера. Ее семидесятилетний муж давно похрапывает за стеной, а мы заболтались.
Мы говорим о всякой всячине, я добродушно разбираю ее неумелые стихи.
И вдруг она придвигается и спрашивает шепотом:
— Ты любишь женщин с маленькой грудью? Я онемеваю. А она смеется и гасит свет.
Потом она долго сидит около меня — совсем близко. А я будто каменный — ни слова, ни движения.
И, как два бойца, схватились во мне чувства желания и страха.
Прихожу в себя от раздраженного стука двери. И так же раздраженно и громко хлопает дверь соседнего номера.
Я ругаю себя отчаянными, последними словами. Я думаю;
"Ну, ничего… вот завтра…"
47
Но назавтра они уезжают.
А когда миновала еще треть жизни, в шестидесятые годы, я посмотрел по телевизору грустный фильм "Простая история" и полностью отнес в свой адрес слова:
"Хороший ты мужик, Степан Егорыч, а не орел".
Время лишило мои воспоминания телесности, оставив улыбку и сожаление.
И конечно же, все это, соединившись, подсознательно жило во мне, когда я писал свою "Песню песней".
… Грудь ее была,
Как улей на заре, как сад весенний.
Мы, мальчики, робели… Ну а ей,
Мне кажется, не очень-то хотелось,
Чтоб мы пред ней робели… И однажды…
Но тут внезапно началась война.
Теперь я знаю: каждая потеря
Невосполнима. Стоит растеряться,
И растеряешь многое — себя,
Судьбу, надежду… Да, теперь я знаю.
Лет через десять-двадцать я смогу
Похлопать по плечу Мафусаила.
Жизнь удалась. Окончен вкусный ужин.
Жена ушла, сказав: "Спокойной ночи".
А я рисую внуку паровозик
И вспоминаю: грудь ее была,
Как улей на заре. Нет, не об этом!
Подумай лучше о другом. Хотя бы,
Что грудь ее была, как сад весенний.
Я был дурной пчелой… Вот и осталось:
Очки в футляр, ботинки к батарее —
И пусть нас мучат молодые сны.
48
САМУИЛ ЯКОВЛЕВИЧ МАРШАК-
"Жил писатель Маршак,
Он курил постоянно табак.
Все курил, и курил, и курил —
Так и умер Маршак Самуил".
С. Я. Маршак
"Эпитафия самому себе" (первый вариант)
Воспоминания о Маршаке я вставляю в главу «Детство», хотя это не совсем правильно. Он шел со мной всю жизнь, идет и сейчас, и я часто вижу его напротив: то пятидесятилетнего, полного, но очень подвижного, со сбившимся набок галстуком, с живым рябоватым лицом, со лбом "в апофеозе папиросы", то изможденного, похожего на старушку, усохшего вдвое, почти бесплотного, особенно на фоне полнокровного, громогласного, ведущего телепередачу Андронникова.
С этой передачи я, пожалуй, и начну.
Было невыносимо смотреть на маленького, сжавшегося и комок автора классических переводов и знаменитого краснобая, уверяющего, что Маршак — изумительный рассказчик, плетущего за него какие-то литературные анекдоты и всякую ахинею, и говорящего: "Сема, ты…"
А тот только кивал головой и бормотал: "Да-да, да-да…"
Евгений Шварц писал:
"Мы легко перешли на «ты», так сблизила нас работа. Но мое «ты» было полно уважения. Я говорил ему: "Ты, Самуил Яковлевич… "До сих пор за всю мою жизнь не было такого случая, чтобы я сказал ему: "Ты, Сема…"
При взгляде на съежившуюся жалкую фигурку наворачивались слезы, и веселое панибратство Андронникова было неуместным и ужасным.
А сейчас вернемся в 32-й год, в один из моих счастливых приездов из больницы.
В этот день я достиг новой художественной степени, сочинив стихотворение «Ворон». Первая строфа казалась мне верхом совершенства.
49
И вдруг в дверях возник Неусихин из «Ежа» и торжествующе провозгласил:
— Ну, Лева, я привез тебе Маршака!
Не буду нарушать правил и выдумывать: запомнил я немногое, но зато уж запомнил.
Я знал, что Самуилу Яковлевичу мои стихи нравятся и, чтобы похвастаться, я — одиннадцатилетний дурачок — после первых фраз сразу стал читать ему своего "Ворона".
Я вещая птица,
Зловещая птица —
Люблю я лететь и сидеть:
Лететь, чтоб садиться,
Сидеть, чтобы взвиться,
А взвиться, чтоб снова лететь.
Маршак даже не улыбнулся. Он просто сказал:
— А теперь давай я тебе почитаю. И начал:
"Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
"Ворон, где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?"
Я был ребенок начитанный и, разумеется, мог бы и сам продекламировать Пушкина наизусть. Но здесь два стихотворения встали рядом, и я тут же устыдился. А глуховатый голос продолжал чеканить этот потрясающий диалог:
"Ворон ворону в ответ:
"Знаю, будет нам обед.
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитый".
Почему стихи звучат совсем по-другому? Ведь я читал их столько раз! Откуда же эта музыка?
"Где убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая".
50
И почти отрешенно:
"Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел…"
И унылым эхом с пронзительной интонацией на последней строке:
"А хозяйка ждет милого —
Неубитого, живого".
И все это в железном ритме, ни на миг из него не выходя.
А о моем «Вороне» — ни слова. Да я и сам забыл про свое неуклюжее детище.
Наверное, я впервые понял тогда, что такое поэзия, и не понял — почувствовал, какой передо мной педагог.
Уходя, он внезапно обернулся, быстрым движением взбил полосы, сунул руки в карманы и скорчил плутоватую рожу.
Я даже взвыл от восторга.
Через полгода на последней странице «Правды» появилась заметка: "В Ленинграде закончился конкурс юных дарований. Первую премию получил двенадцатилетний школьник Лева Друскин за драматическую поэму 'Человек все победит'".
Кстати тогда же Самуил Яковлевич выхлопотал мне пению, которую я, вплоть до нынешних дней, получал с прежней формулировкой: "Как исключительно талантливый мальчик в области драматургии".
Не знаю, каким образом распознал меня Маршак. Многие ребята писали великолепно, по-моему, гораздо лучше.
Поэма Алика Новикова о Ломоносове и сейчас слушается превосходно. Куда Солоухину!
"Держит Михайло граненый стакан,
Мелькают камзолы и ленты,
Катятся бочки по доскам к столам —
В кнейпе пируют студенты.
Негде взять студенту
Время для ученья!
Утром надо выпить,
Ночью стекла выбить,
51
Надо прогуляться
Вечером с девчонкой,
Надо отдубасить
Филистеров племя —
Где же для ученья
Взять студенту время?"
И все-таки, вместо этих блистательных стихов, на первом съезде писателей Маршак цитировал мои — детские и смешные:
Будь то молния иль змеи,
Будь то тигр или кит,
Человек все одолеет,
Человек все победит.
Цитировал он мою поэму и в журналах «Резец» и "Рабочий и театр" (тогда были модны такие названия, символизирующие главенство рабочего класса), но нигде — ни в выступлении, ни в статьях — он не приводил моей фамилии: двенадцатилетний мальчик, да и все.
Не хотел, чтобы я зазнался.
По его инициативе организовали ДДЛ — Дом Детской Литературы, для которого по указанию Кирова отвалили целый этаж, на Исаакиевской 5, в помещении теперешнего института театра и музыки.
Впрочем, об этом писали другие, а я не стану, тем более, что при Маршаке меня не привозили туда ни разу.
Но и заговорил я об этом не случайно, а чтобы помянуть хорошего человека.
Кроме Маршака, осуществлявшего, так сказать, духовное руководство, был еще и директор — Абрам Борисови Серебрянников.