— Всякий прихожанин…
— Да знаю, знаю. Не всякий, но многие. Воров развелось в христианском мире — не перечесть! Хорошо, теперь о деле. Мне тут грамота пришла с польского пограничья. Требуют, чтобы я послал в Глогов священника, по случаю венчания будущего повелителя Полонии. Выбери кого поплоше, там его наверняка дикие поляки убьют.
— Да как же, беатиссимо…
— Делай, что тебе говорят! Чтоб священник нынче же к вечеру выехал в Глогов! Все, иди.
— Благословение…
— Благословляю тебя, иди.
Доменико поковылял через площадь. С другой стороны площади к повозке Бенедикта широким шагом приближалась женщина, закутанная, несмотря на теплый день, в длинное мантелло.
— Я готова, — просто сказала Эржбета, подходя.
— Замечательно. Свита моя уж на пароме, рать ждет на берегу. А где сопляк?
— Сейчас будет. Он что-то дописывает там. Уже одетый.
— Ты читала, что он там пишет?
— Нет.
— Ну, это ничего. В дороге переведешь мне, для развлечения. А дочка твоя где?
— Она решила остаться здесь.
— Окончательно?
— Вроде бы да. В крайнем случае, она знает, где меня найти. В Риме сейчас опасно, пусть лучше она здесь…
— Не слишком опасно. Увидишь, как с ратью подойдем, так все шелковые станут, мирные, тихие.
— Драки не будет?
— Скорее всего нет. Но если будет, то, что ж… Ну, выгонят меня… Поедем мы с тобою в Константинополь, и я стану там патриархом.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. СВАДЬБА
Прибывший из Венеции священник непрерывно чихал и кашлял, латынь знал плохо, временным нефом и алтарем остался доволен, кривился, глядя на бигус, и много пил. Узнав, что предыдущего священника Глогова сожгли вместе с церковью восставшие рольники, пришел он в уныние, и даже пытался доказывать Казимиру, что северным народам церковь ни к чему. Казимир привел в пример Землю Новгородскую и Данию — севернее Полонии, на что священник, кашляя, сказал, что сии географические данности являются на самом деле выдумкой язычников. Казимир велел священнику взять себя в руки, обвенчать его с Марией, а затем убираться восвояси. Сделалась заминка — Мария оказалась некрещеной. Прелат, чихая пуще прежнего, объяснил, что крещение взрослых — дело не одного дня, а шести месяцев. Нужно проводить ежедневные душеспасительные беседы, читать псалтырь, и помогать нищим. Казимир возразил, что вырывание ноздрей клещами займет не больше минуты, и священник стал меньше чихать, реже кашлять, и в присутствии двух свидетелей крестил княжну по католическому обряду. Мария восприняла обряд серьезно, позабавив жениха, человека верующего, но к обрядам относящегося скептически.
Хелье, не находящий себе места, с утра окунувшись в Одер (или в Одру, как называли эту реку поляки) и надев чистое белье, ворчал себе под нос, огрызался на Дира, готов был драться со всем светом, успел за короткий срок оскорбить всех воевод вместе и каждого по отдельности, и провел остаток дня в поисках подходящей в такой момент женщины, но почему-то все женщины в Глогове казались ему непривлекательными, грубыми, и глупыми. Он решил съездить в Саксонию, и даже дошел до переправы, и позвал перевозчика — когда собственное малодушие предстало ему во всей своей неприглядности. «Неделю буду страдать, а потом пересилю себя» — вспомнил он слова Гостемила.
Лучик мой, где ты, Лучик, как же мне тебя не хватает, подумал Хелье.
Он вернулся в замек, рявкнул на Дира, и завалился спать, и всю ночь не сомкнул глаз.
Под утро, злой, с кругами под глазами, с дрянным привкусом во рту, он оделся в почищенное и починенное местными умельцами саксонское платье и пять часов до полудня — время венчания — провел, точа сверды, ножи и кинжалы, какие мог найти в замеке. Повар, которому он заточил четыре ножа, пришел в восхищение. Любым из замековых ножей теперь можно было хоть бриться.
Ударили в колокол. Народ потянулся к церкви. Жених и невеста, оба бледные, торжественные, в длиннополых свадебных нарядах, встали перед священником. Прелат, чихая, прочел молитву. Рикса, стоя в первом ряду, смотрела в пространство. Хелье, у противоположной стены, пригляделся и многое понял. Красивая женщина, подумал он. И чем-то напоминает Марию. Чем-то они похожи. И что-то между ними произошло. Впрочем, все это меня больше не касается.
— Я согласна, — услышал он низкий голос Марии.
И увидел Казимира, скрепляющего марьяжный контракт страстным поцелуем, принятым и возвращенным с неменьшей страстью невестой, будущей королевой Полонии.
Перекрестившись на алтарь (не Создатель ведь, хозяин дома сего, обидел Хелье, а Мария), варанг смоленских кровей пошел к выходу.
Вернувшись в спальню, которую он делил с Диром, Хелье сказал другу:
— Все, собирайся, едем в Киев.
— В Киев?
Дир нахмурился.
— Да. А что еще делать в этой дыре? Молодожены в безопасности — десять тысяч войска у них под рукой.
— Мне нельзя в Киев, — сказал Дир. — Мне, заметь, Ярослав припомнит… многое, разное.
— Ничего он тебе не сделает. Даю тебе слово. А ежели будет грозно на тебя смотреть, мы опрокинем на него стол.
В дверь постучали. Хелье открыл. Лех поклонился ему очень вежливо.
— Хелье, король прости тебя зайти к нему. У него к тебе есть дело.
— Король? — переспросил Хелье насмешливо. — Венецианский поп — шустрый малый, как я погляжу. Крестит, женит, коронует — все это одновременно. А то, может, Казимир ваш расчетлив стал, и за несколько услуг сразу вышла ему скидка.
Лех терпеливо слушал и ждал.
— Позволь, — сказал Хелье. — Ты, Лех, не схватить ли меня пришел? Меня посадят в острог, как неудобного свидетеля? А Ярославу сами новость доставят, в том виде, в котором она всех устроит? Мол, жил себе Казимир монахом, а потом вдруг решил выйти снова в мир, и его тут же благородные соотечественники на престол посадили?
Лех молчал.
— Сверд брать? — спросил Хелье.
— Зачем? — удивился Лех. — Впрочем, как хочешь.
Хелье тщательно приладил бальтирад, поправил сверд, накинул сленгкаппу, и сказал Диру:
— Дир, друг мой, если я не вернусь через час, всех тут убей, а город подожги, и присоединись к Неустрашимым, на чьи деньги этот сопляк купил себе корону.
Дир с серьезным видом кивнул, а Лех смутился.
Явившись в королевскую спальню, Хелье застал там только Казимира. Спальню за один день переоборудовали в кабинет, ложе скрыли занавесью. Казимир что-то писал, сидя за грубой отделки, но с тщательно разровненной поверхностью, столом. Вживаясь в роль, он не поднял головы до тех пор, пока не дописал строку.
— Лех, можешь идти.
Лех, поклонившись, вышел.
— Здравствуй, Хелье.
— Здравствуй, Казимир.
— Не хочешь ли ты поступить ко мне на службу?
Не научился еще дипломатии, подумал Хелье. Такие вопросы сходу не задают. Сперва обхаживаемому следует польстить, вспомнить о заслугах, сказать, что он — самый лучший и расторопный на всем свете, а уж потом предлагать службу и солидное вознаграждение. Ну так ведь он только начал, научится еще.
— Нет, — сказал он.
— Жаль. Теперь вот что. Я написал послание Ярославу. Поскольку ты в любом случае его увидишь в ближайшее время — не будет ли тебе трудно его передать? А в награду за услугу я оплачу твое путешествие на Русь.
— Исполняется моя мечта, — сказал Хелье. — Я давно мечтал стать курьером.
Казимир улыбнулся.
— Ты любишь шутить, Хелье. Понимаю — можно было бы послать просто какого-нибудь ратника. Так ты думаешь. А на самом деле нельзя.
— Отчего ж?
— Послание это такого рода, что довести его нужно в сохранности, и передать лично в руки Ярославу. А если по пути что-нибудь случиться, нужно сделать так, чтобы оно, послание, не попало в какие-нибудь другие руки. И довериться мне некому, кроме тебя.
— Очень сожалею. Но, видишь ли, я еще не решил, куда мне ехать. На Русь — да, может быть, но скоро зима, а на Руси холодно. Я не люблю холод. Возможно, мне захочется перезимовать в теплых краях.