Для него решающей является эффективная организация экономики и хозяйства. Он при этом спрашивает прежде всего о «стимулах», которые побуждают индивидов проявлять желаемую активность. И он далее спрашивает: какой механизм приводит в соответствие индивидуальную пользу и общественную? (с.2). Расхождение между общественной и частной пользой значит для него, что кто-то третий, нарушая закон, извлекает пользу или должен приводить к нарушению закона собственности. Такое расхождение выходит на поверхность, если законы собственности имеют неограниченную силу («... whenever properly rights are poorly defined»,p.3, лучше перевести как «всякий раз когда законы собственности плохо определены», с точки зрения переводчика). Норт при этом думает сначала об умственном авторском праве на изобретения и разъясняет, что технологические инновации, которые часто стимулированы конкуренцией стоимости, вероятно, гораздо ранее могут реализовываться, если имеется лучшая защита патента. Он теряется в догадках, почему права собственности первоначально не защищались, а позже все же были в конце концов взяты под защиту, и предполагает определенную взаимосвязь между преимуществами развития прав собственности и стоимостью учреждения необходимых для этого общественных институтов (стр. 8). Именно, он предполагает, что соответствующие имущественному праву институты приобретают ценность с точки зрения общества лишь на определенной стадии развития экономики и, прежде всего, рынка. И поэтому верит, что развитие институтов, соответствующих рыночному праву (eigentumsrechtlichen) зависит прежде всего от такого важного фактора, как роста численности населения.
Экономическое развитие начинается для Норта в XI и XII столетиях. Он исходит из того, что общественная организационная форма феодализма в предыдущий период, в эпоху господства насилия, тоже заботилась в некоторой мере о безопасности. Но впервые только теперь, в эпоху позднего средневековья, постепенно возникли достаточные уровни безопасности и мира, так что вынужденная самодостаточность помещичьих усадьб (manor) замещается новым интересом к торговле и к разделению труда. Этот (предположенный им) мир раннего средневековья якобы заботится о процветании городов. Кроме того, благородные господа решают по своему усмотрению, требовать ли теперь выплат в деньгах, чтобы нанимать солдат на эти деньги по потребности, вместо того, чтобы брать подчиненных на постоянную службу и дальше. В итоге Норт исходит из концепции повторного взлета торговли и городов в XI и XII столетиях, которое сопровождается решающими (institutionell) доходами, которые, в свою очередь, должны служить устранению несовершенства рыночных механизмов. Города севера Италии, Германии и Фландрии становятся процветающими центрами торговли, так как население и торговля непрерывно возрастают (стр. 12).
Норт видит период раннего средневековья как время, в котором центры экономической динамики перемещаются от Средиземного моря в Северную Европу. Он излагает наиболее широко распространенное понимание, что за это должен быть ответственен технологический прогресс (прежде всего из-за улучшения производительности в сельском хозяйстве), указывает на это как на марксистскую декларацию, которая противопоставляется наследующейся декларации Генри Пирена[2][2], согласно которой за это ответственна возможность извлечения прибыли из новых возможностей торговли.
Норт критикует марксистский тезис технологии как устаревший, и предлагает новый альтернативный тезис. Он утверждает, что «растущее население было решающим фактором для увеличения хозяйства Западной Европы в средневековье. «Мы считаем, что рост населения был врожденным фактором, который основополагающим образом учел рост и развитие западной Европы в позднее средневековье. (...) В итоге возрастающее население создало базу для торговли; результирующее расширение привело средневековую экономику в такое состояние, которое могло бы быть предсказано по образу Адама Смита» (Норт, 26). Тем, что он на удивление говорит еще лишь о «западной Европе», он ловко пробегает (schummelt) мимо поставленного вопроса, почему экономическая динамика (фокус ее развития, focus of the development) переместилась в Северную Европу из средиземноморских стран.
Тогда он разработал идею роста населения. Только он изображает Западную Европу в IX столетию как малозаселенную дикую территорию, чтобы затем повторно указывать на рост численности населения. «С X века возрастание населения в Западной Европе привело к рынку, возрастающему ограниченными темпами, но постоянно». (33) «Динамический элемент, .. продолжил возрастание населения..». (35) Для XIII столетия Норт диагностирует в конце концов конец динамического развития экономики, так как общественные институты—(он верит, что они разрабатывались только в XIII столетии (депозитные банки, страховка, учреждение власти, полиции) и потому он принимает, что они повышали продуктивность экономики)—не являлись достаточными для того, чтобы превосходить рост численности населения: «В то время как вторичные учреждающие организации, которые возникли с расширением торговли и коммерции .... привели к возрастанию производительности, и они не были существенными, чтобы в итоге допустить опережение роста населения» (70)
На XIV столетие Норт диагностирует голод, эпидемии язвы и войны, которые приводят к сокращению численности населения. Это сокращение численности населения снова заканчивается, по его мнению, после роста экономики, но в XVI столетии (снова на основании возрастания населения, которое он всемерно пытается подтвердить)—снова побеждает в динамике. Но решающим для него оказывается то, что в Англии XVII столетия учреждается патентное право. Он далее не говорит, как до этого дошло, имело ли это фактически действенное воздействие на экономику, и почему оно не вводилось ранее или в другом месте. Но этим он вполне доволен, чтобы остановиться на относительно общем: «Мы видим создание первого патентного бюро для поощрения инновации (155). Он заканчивает общую историю экономики похоже, на XVIII столетии: «К этому времени структура права собственности, которая обеспечила стимулы необходимые для поддерживаемого возрастания, в Нидерландах и Англии развилась». (157) Поэтому он понимает промышленную революцию как результат того факта, что благодаря улучшению прав собственности в новых технологиях частная прибыль стала выше: «Промышленная революция ... была результатом возрастания темпов частных доходов от развития новых технологий». (157)
Натан Розенберг примерно через 10 лет после Норта вводит в рассмотрение еще такие институты: свободные рынки, частная собственность, деньги, банки, страховка, свобода предпринимательства, и определяет их как капиталистические институты. Но он придерживается мнения, что, несмотря на это, полностью непонятно, как они, собственно, произвели благосостояние Европы. («Есть маленькая договоренность в том, как это случилось» (Розенберг, VI). Непосредственными источниками увеличения он видит: технологические инновации и инновации в организации торговли—в связи с накоплением капитала, работы и ресурсов. Он верит, что с X века имел место рост экономики в Европе, и что он был чисто аккумулятивным, в этом отношении культивировался возрастающим населением большинства стран. «Расширение без инновации, однако, сталкивается с серьезными переделами продолжения роста дохода на душу населения». (21) Инновация как фактор экономики начинается для него странным образом только с XV столетия.
Розенберг видит рост экономики как процесс, который проистекает благодаря коммерсантам и ремесленникам, которые до тех пор ищут шансы для свободной монопольной торговли и возможностей мануфактурного труда, пока старый монополистический способ экономики не устарел: «Это не было внезапным..., общая неуправляемость движением, скорее... предпринимающие коммерсанты и ремесленники искали возможности для относительно неурегулированной торговли и мануфактурного производства до тех пор, пока в конце XVIII века старые формы торговли не стали вымирающими». (25)
2
[2] («Пирен видел экспансию (расширение) северной Европы ... как реакцию ее жителей на возможность уменьшения прибыли от торговли с другими территориями средиземноморья»). («the reaction of its inhabitants to the opportunity to reap gains from trade with other areas of the Mediterranean»). (стр. 25)