Глава 25.
Ни заколдованной головой, заколдованным туловищем Гаврила в корабль не попал, а вот с заколдованными ногами у него получилось. Когда, кувыркаясь, как палка, они подлетели к борту преследователей, волна услужливо приподняла корабль, и камень врезался в борт. Удар был настолько силен, что Гаврилов подарок догоняющим пробил борт и пропал внутри.
Вражий корабль содрогнулся. Весла, только что слаженно взбивавшие воду в беспорядке замолотили по воздуху.
Но этого удара оказалось мало. Чужие каменные ноги в своем трюме врагов ничуть не смутились. Войны у Императора были не из трусливых, готовые не только ноги увидеть, но и все остальное посмотреть. Команд Гавриле пока слышно не было, но они наверняка прозвучали - люди там забегали, стали яростнее накручивать рукояти метателей. Он сбросил рогожку с другой фигуры, покачал головой. Женщина. Красивая. На мгновение отвлекся, представил себе как она раздевается, бедная, перед колдуном, ни о чем не подозревая, а тот с гнусной ухмылкой уже бормочет заклинания.
- Сволочи… Прости, сестра! И за тебя тоже поквитаюсь.
- Берегись!
Гаврила поднял голову, но увидеть ничего не увидел. Мусил, как бешенный, налетел на него, и отбросил от борта.
Это оказался не камень. И не бревно. В деревянный борт с хрустом врезался трехлапый якорь. Мусил, отшатнувшийся от неожиданности, шагнул к нему, занося меч.
- Нашли чем ежа пугать!
Лезвие не успело опуститься, как над ним прогремело:
- Стой!
Мусил не понял его, точнее понял, но не послушал. Он-то знал, чем заканчиваются дни, когда в твой борт впивается такой вот якорь. Меч взлетел, чтоб обрушиться на веревку, но над головой грохнуло, и Мусил почувствовал, что не может шевельнуть рукой. Лезвие меча словно бы вмерзло в воздух и застряло там. Несколько раз он дернул рукоять вниз, но куда там… Мусил понял глаза. Прямо над головой висели Гавриловы ладони, меж которых и торчало лезвие меча.
- Стой сказал!
- Так они же…
- Я раньше них!
Мусил судорожно сглотнул. Опередить врагов было трудновато. Самые отчаянные, а может и самые нетерпеливые из них, уже лезли через борт по натянутому канату, и бежали прямо к нему. На воде пенился белый след от погруженных весел. Они тормозили, заставляя канат натягиваться.
Лиц их видно не было, но Мусил и так знал, что там на них написано - желание побыстрей добраться до чужой палубы и зарезать кого-нибудь…
Гаврила ухватился за канат. Рукой он ощутил звон, исходивший от него. На мгновение ему показалось, что он держит в руке удилище, на леске которого бьется сразу с десяток крупных рыб. Он согнул руку и. подчиняясь чудовищной силе, что бродила в нем, корабли сблизились. Канат ослаб. Гаврила дернул им вверх-вниз и по канату прокатился всплеск. Первого бегущего он настиг на середине.
Этому было проще, чем остальным - он-то видел, что там впереди и, увидев изгиб каната, еще издали подпрыгнул, но не удержался. Не нашлось в нем ловкости паука, бегущего по паутине и он с воплем полетел в воду.
Остальным повезло еще меньше… Даже, если честно, и не скажешь, что повезло. Канат провис и они все, кроме одного полетели вниз. Последний успел зацепиться за свой борт, и теперь болтался там, словно наживка в ожидании крупной рыбы.
Гаврила не стал любоваться на него- не до этого было, а выломал крюк из борта и отбросил в воду.
Границ своей силы Масленников не знал, но понимал, что ни одно колдовство не может бесконечным, и поэтому кидал во врагов бочки, корзины, камни… Кидал все, что попадалось под руку.
Рядом вскрикивал Мусил, которому только что и оставалось, так это подтаскивать вещи да переживать. Он то хохотал, то раздраженно орал на Гаврилу, если бочки пролетали мимо. Враги бесстрашно отвечали тем же, не решаясь все же забросить новый якорь. В конце концов, один из перекинутых Масленниковым ящиков опрокинул там жаровню и над догоняющим кораблем закурился дымок, становившийся все жирнее и жирнее.
Гаврила остановился. Мусил ударил его по плечу.
- Горят!
Радость сделала его руку тяжелой. Гаврила вдруг почувствовал, как подламываются ноги, покачнулся и повалился на доски. Запах просоленного дерева окружил его, щекой он почувствовал ласковое тепло нагретого дерева, но, отделяя его от настоящего, тьма невесть откуда взявшаяся накрыла его воронкой, засасывая в себя.
- Марк, Марк!! - услышал он долетевший откуда-то издалека крик Мусила. - Гаврила кончился!
"Кончился? - подумал Гаврила о себе отстранено. - Совсем? Или поживу еще?" Мир вокруг стал темнеть. Тьма завертелась все быстрее, сворачивая привычный мир в колодец, куда и устремилось ставшим невесомым тело…
Когда он сумел открыть глаза, то увидел, кусок палубы и открытый зев люка.
"Еще поживу, - сообразил он. - Сколько-то поживу…" Зрение вернулось быстрее слуха. Не в силах пошевелиться он смотрел, как Марк идет вдоль ряда гребцов, а в руке держит парующий котел. Ложкой на длинной рукояти вливал каждому гребцу в рот какое-то варево. Измученные гребцы безропотно хлебали. Только один попробовал то ли возразить Марку то ли спросить о чем-то, но тот, аккуратно вылив зачерпнутую жижу обратно в котел, той же поварешкой так врезал смутьяну, что тот упал назад.
Люди на веслах уже не гребли. Гаврила сейчас понимал их как никто. Сил в них осталось только на то, чтоб держаться за грубо оструганные деревяшки, чтоб не свалится со скамеек. Гаврила закрыл глада и снова выпал из жизни. Потом он почувствовал, как его поднимают и прислоняют к чему-то. Перед глазами появилось лицо Марка.
- Сейчас, - сказал он. - Немного посиди… Сейчас… Сейчас поплывем…
Он опять куда-то пропал, и Гаврила увидел внутренность трюма. Измученные греблей люди на глазах преображались - загорались глаза, согнутые только что спины распрямлялись.
- Корешок? - шепотом спросил Гаврила. - Успел все-таки?
Марк расслышал, кивнул.
- Сейчас они привыкнут, и мы в два счета оторвемся от этих…
Он посмотрел за борт, улыбнулся.
- Ты хорошо поработал. Молодец… Этот все еще горит…
Гаврила захотел повернуться, но не успел. За спиной Марка раздался грохот. Купец мгновенно присел на корточки и обернулся. Из-за его спины Гаврила увидел, как ближний гребец из первого ряда с глупой улыбкой согнул весло, и оно разломилось надвое. Его сосед, собрав в горсть цепь, скрутил ее так, словно выкручивал какую-то тряпку и на пол посыпались искореженные звенья.