А теперь приплюсуйте к сказанному скорбного Джимми с катившимися по его щекам слезами отчаяния, вызванными тотальным отсутствием открытых забегаловок. С минуты на минуту Джимми мог наброситься на витрины ближайших продовольственных лавок.
Но и помимо малопредсказуемого Джимми существовала почва для беспокойства. Заставив автобусную остановку сумками, пакетами и коробками, мы стали нервничать, так как изо всех щелей, глядя на такую картину, тут же повылезала всякая пакоколониальная сволочь, окружившая нас со всех сторон, подобно стае голодных шакалов. Вскоре этот зловещий круг стал сужаться, и мы уже подумывали об обороне и героической смерти в бою, когда вдали послышался какой-то легкий шум, заставивший сволочь попятиться и даже забиться по своим норам. И экс-хоккеист Джимми тут ни при чем.
Как выяснилось, тихонько шумел наш Фюрер. Точнее, он шел навстречу по пустынной улице, напевая свою любимую песню «Я – это „МЮ“!». И гимн этот, как ни странно, оказался куда действеннее осиновых кольев, серебряных пуль, пучков чеснока, утреннего света и разящих кулаков Джимми.
Использовав один лишь тихий рефрен, Фюрер умудрился разогнать не только местную, но и вообще всю лондонскую нечисть. И вслед за медленно приближающимся Никит-ахом черное лондонское небо стало слегка сереть, позволив нам вглядеться в крошечную поющую фигурку, находившуюся пока на солидном отдалении. «А вдруг это не Никитах, а некий святой Себастьян?» – проносилось в голове.
В этот момент резко двинувшийся вперед Джон очень напомнил мне Андрея Миронова в «Бриллиантовой руке», в том эпизоде, когда ему пригрезился бредущий по воде мессия. Сделав несколько шагов, Джон окончательно распознал в уличном вокалисте нашего Красного Фюрера, после чего подбежал ко мне и громогласно сообщил: «Все, радуйся, сигареты идут!» Вот такой вот у нас Джон атеист. Ничего, кроме «МЮ», святого! Но что с них взять, с кельтов-то?! Как были всю жизнь язычниками, так язычниками и подохнут.
По мере приближения Никит-аха и без того возбужденные Белыч и Джимми стали прыгать и скакать и мотою головать. «Фюрер, Красный Фюрер! – кричали они наперебой. – Фюрер наш, фюрерчик, фюрерюшечка!» – и потихонечку начали поглядывать друг на друга, смутно напомнив мне героев «Горбатой горы». Пытаясь отогнать от себя это грязноватое видение, я вновь присмотрелся к соратникам, и, слава богу, «Горбатая гора» исчезла, сменившись оперной сценой «Веселится и ликует весь народ». Что ж, так и должно быть при виде Фюрера нашего Красного да Распрекрасного.
Чтобы соблюсти точность, сообщу, что первым к руке Никит-аха подбежал Джон, выбивший из его длани ловким ударом недокуренную сигарету. И лишь после этого он принялся обнимать-целовать старшего соратника, пугая меня перспективой возникновения нового видения «Встретились два друга на вокзале...». Честно говоря, я увидел Красного Фюрера последним, так как целых три RR висели на нем, аки обезьяны на лиане. Добавьте к этим «елочным игрушкам» невесть откуда взявшуюся футболку Вокса, любовно напяленную Белычем на голову Вождя, и картина «Встреча Красного Солнышка» будет закончена.
Однако я специально остановился на эпизоде со спрятанным за телами RR Никит-ахом, так как его внешний вид достоин отдельного описания. Вот чего я в жизни не видел! А еще вчера мне казалось, что разбуди меня ночью, и я тут же опишу Фюрера во всех деталях. Чего уж там скрывать, ведь Никит-ах круглогодично ходит в одном и том же наряде. Тем, кто не обращает на это никакого внимания, напомню, что ходит он в черноватой от старости красной футболке «МЮ» образца сезона 2000—2001 годов, вечно свисающей из-под его бахромастой джинсовой куртки, приобретенной в середине 70-х.
Да, не скрою, был в нашей общей с ним истории один удивительный момент, когда Фюрер появился в зассанно-заблеванном «Тайм-ауте» в смокинге и красной бабочке (по всей вероятности, взятых напрокат), но это теперь мало кто помнит. Молодые RR – уж точно, а кто помнил, тот давно в могиле сырой. В живых остался один лишь я да сидевший в тот день в другом месте Джон, известный своим равнодушием к подобного рода метаморфозам. Вот если бы к рукаву смокинга Никит-аха был пришит лейбл «Каменного острова», а бабочка была бы известной расцветки в клетку, то это еще куда ни шло, а так... Одним словом, так каждый может, особенно после седьмого стакана.
Через несколько минут повисшие на Человеке-Памятнике-Себе хлопцы попадали вниз, и внимание Фюрера переключилось на старейшего из его соратников. Но нет, он и не думал кидаться мне в объятия. Обведя всех пристальным взором, сощурившись и приняв выражение лица человека, проглотившего несколько лимонов, Фюрер тихо процедил: «Нашли место и время для встреч, бомжи позорные...» Скорее всего, репликой сией мы были обязаны нашему внешнему виду.
Действительно, на Фюрера взирали четыре сонные, серые и помятые рожи, принадлежавшие людям с ненавистным Никит-аху российским гражданством. О последнем четче всего свидетельствовал наш выговор, воспринятый языкастым филологом Никит-ахом как вызов своему идеальному произношению. Интересно, кстати, а как он в Англии ругается матом? По-оксфордски, что ли?
То обстоятельство, что все четыре бомжа были очень неплохо прикинуты (даже кожан Джимми, характерный для хачей, был от «Петроффа»), никак не повлияло на степень отвращения, испытываемого Никит-ахом к своим подчиненным.
Но, надо отдать ему должное, по истечении пяти минут, потраченных на сдерживание рвоты, вызванной самим фактом присутствия соратников, Никит-ах все-таки снизошел до объятий с вашим покорным слугой. По ходу дела отметив, что в следующий раз не хуй соваться в столицу королевства в такую рань и что он ничем нам, убогим, не обязан: ни кровом, ни куревом, ни баблом, ни бабьем и вообще ничем-ничем-ничем.
«Когда, кстати, вы уезжаете?» – не преминул поинтересоваться Красный Фюрер. Демонстративно взглянув на часы, Никит-ах изобразил нетерпение, как будто спешил куда-то в 6.30 в субботу. Неужто к бабе своей легендарной? Или к мисс Пусси, давно проторившей тропинку в Лондон? Однако замнем до поры до времени это пикантнейшее обстоятельство.
Интереснее другое. Услышав вопрос о времени отъезда, резко вспылил пребывавший доселе в эйфории Джон. Связано это было с тем, что он к тому моменту уже успел выбить из Фюрера пару пачек нашего копеечного «Винстона» и курил чуть ли не две сигареты одновременно. И на этой странной особенности его поведения мне бы хотелось остановиться отдельно.
До поездки в Англию я подозревал, конечно, но не был уверен в том, что Джон курит не меньше меня. К вашему сведению: больше не курит никто, и слава богу. Однако Джон показал, что способен по крайней мере не отставать от меня по этой части.
Так вот, дорогие друзья, спешу дать вам один важный совет. Если вас когда-нибудь угораздит поехать в Англию вместе с Джоном, сначала удостоверьтесь в том, что он взял с собой хотя бы три блока сигарет.
В моем же случае Джон ограничился прихваченной из Петербурга одной (!!!) пачкой «Мальборо», которую с первого же дня «куда-то засунул, обронил, забыл и т. д.». В итоге все мои четыре блока красного «Веста» (а других я не курю) опустели за каких-то четыре дня.
В то же время набитый баблом Джон лишь изредка приобретал очень популярные в Англии мини-пачки по пять сигарет, после чего с удовольствием и удачно стрелял у всех подряд. Мне же пришлось несколько раз покупать сигареты по 8.50 за пачку и мучиться.
И никакие мои истерики по поводу вызывающего поведения непрерывно курящего соратника на Джона не действовали. Так что смотрите в оба и проверяйте его, проверяйте, проверяйте. Однако я немного отклонился от темы, позабыв объяснить, почему Джон вспылил.
Реакция эта была вызвана вопросом Никит-аха, поинтересовавшегося у приехавших пятнадцать минут назад соратников, когда же они покинут город его пребывания. При этом, как вы помните, он демонстративно посмотрел на часы.