- Мы не обнаружили никаких доказательств, которые могли бы опровергнуть эти показания, - сказал председатель суда. - Предварительное следствие отнеслось со всей добросовестностью к поставленной задаче и задним числом просмотрело даже программы радиопередач в указанные часы, установив, что большинство радиостанций, которые принимал приемник подсудимого, и впрямь передавали сообщения, а не музыку. Этот незначительный факт - ибо кто из нас помнит такие мелочи! - говорит не только о правдивости показаний подсудимого - суд с превеликим удовольствием отдает ему в этом должное, он говорит также о том, что в эти часы подсудимый был в здравом уме и твердой памяти, был внимателен, иными словами, отнюдь не находился в состоянии переутомления или отключения, как это может показаться нам теперь. Впечатление человека, потерявшего чувство реальности, подсудимый произвел уже потом на первых свидетелей, в частности на унтер-офицера полиции, который столкнулся с ним несколькими часами позже на берегу озера. Унтер-офицер в первое мгновение счел подсудимого пьяным... Я вас слушаю, господин прокурор.
- Хочу задать только один вопрос, - сказал прокурор. - Подсудимый! Когда вас спросили на первом допросе: "Не выпили ли вы в тот вечер?", вы ответили: "Нет, для этого у меня не было причин, ведь я не ощущал недомогания". Хотели ли вы сказать тем самым, что употребляете спиртное только лишь в лечебных целях, как лекарство?
- Да, я хотел сказать приблизительно это.
- Стало быть, вы никогда не пили за компанию или для собственного удовольствия?
- Нет, пожалуй.
- Были ли какие-то особые основания для того, чтобы вы стали трезвенником?
Нет, особых оснований подсудимый не имел. Просто он чувствовал, что алкоголь дезориентирует его.
- В чем именно?
Внушает ему ложные надежды и тому подобное. Чувства, которые доводят до отчаяния.
- У вас есть печальный опыт в этом отношении?
- Да.
- Спасибо.
Председатель суда опять взял слово. Подводя итоги вышесказанному, надо отметить, что анализ двух часов в доме подсудимого - от восьми до десяти вечера - не только не дал никакой косвенной улики против него, но и не представил ни малейшего психологического основания для последующего события.
- Вы, стало быть, подтверждаете, подсудимый, что ваша жена около десяти вечера сложила свое шитье, встала, пожелала вам спокойной ночи и сразу отправилась наверх?
И еще: поцеловала его и попросила не задерживаться слишком долго. Он вышел с ней вместе из комнаты, сперва подошел к входной двери, потом к двери, которая ведет из кухни на задний двор, убедился, что обе они заперты. В это время жена поднималась по лестнице. Свет на лестнице она погасила - выключатель был наверху; внизу было достаточно светло: дверь в гостиную стояла открытой. Они тушили свет не из соображений экономии, а потому что оба не терпели яркого электрического освещения. У них от него болели глаза.
- Значит, в поведении вашей жены вы не заметили ничего особенного?
Нет, она вела себя точно так же, как и все эти годы.
- Суду до сих пор было неизвестно, что жена попросила вас не задерживаться чересчур долго. Это что-то новое.
Нет, здесь нет ничего нового, жена всегда говорила эту фразу. Все женщины говорят ее. Она так же обычна, как фразы: "Добрый день" или "Как поживаете?".
- Вы, стало быть, считаете, что женщины не вкладывают в эту фразу особого смысла?
Конечно. Они говорят ее только по привычке. Вызвана она, разумеется, тем, что жены заботятся о здоровье своих мужей.
- А вы не думаете, что по отношению к вашей жене вы страдали... Ну, скажем, известной глухотой?
- Глухотой? - с нескрываемым удивлением спросил подсудимый.
- Точнее говоря, проявляли недостаточную чуткость. Подумайте, пожалуйста, еще раз хорошенько. Постарайтесь восстановить в памяти всю сцену. Вот что я хочу сказать: вы женаты семь лет. Не правда ли? В отношениях между супругами существуют известного рода колебания, которые для постороннего глаза вообще могут остаться незаметными. Они кажутся совершенно несущественными и все же зачастую являются решающими для обоих партнеров. Настолько важными, что, если их не замечать, если ими пренебрегать, становится невозможной дальнейшая совместная жизнь. Суд не вправе касаться этих вопросов по существу, и все же мы не можем обойти их молчанием. Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать.
- Конечно. Очень даже хорошо понимаю, - ответил подсудимый.
Ему чрезвычайно понравилось выражение судьи: "колебания". Господин председатель, очевидно, хочет узнать, не скрывался ли за просьбой его жены не задерживаться чересчур долго иной смысл, иные слова. А именно: поднимись со мной наверх.
- Да, если угодно, я хотел спросить как раз об этом.
Выражаясь еще яснее и, так сказать, на языке суда, у него хотели, стало быть, узнать, не пренебрегает ли он своими супружескими обязанностями, своей женой.
- Да, не скрою, этот вопрос напрашивается сам собой. Но я сознательно избегал такой общей формулировки. Суд интересуется только обстоятельствами конкретного вечера.
- Какое большое значение вы придаете коротенькой реплике моей жены! - с удивлением заметил подсудимый.
- Нам не остается ничего другого, как постараться вникнуть в слова, которые, по видимости, совершенно несущественны.
- Вы это серьезно говорите? - спросил подсудимый с еще большим удивлением.
- Конечно, серьезно, нам не до шуток, - ответил председатель суда столь же удивленно. - Впрочем, вы можете отказаться отвечать, - добавил он.
- Но дело ведь, насколько я понимаю, вовсе не в моем ответе.
- В чьем же ответе?
- Моей жены, - сказал подсудимый, к изумлению всех присутствующих, и скользнул взглядом по рядам кресел, словно он искал среди публики свою жену. - Я размышляю над тем, что она сказала бы, если бы появилась здесь и встала бы рядом со мной, чтобы помочь мне. Быть может, она бы высмеяла суд, возможно, покраснела бы до корней волос, а я, наверно, заметил бы: не надо помогать, не надо отвечать. Этот вопрос не имеет к нам никакого отношения.
Присутствующих озадачили не столько слова подсудимого, сколько его поведение, они буквально замерли; таким образом, подсудимый получил возможность говорить дальше.