конкретной невесты пока нет. И даже постоянной девушки нет. И вообще ему нелегко будет найти такую, которая разделяла бы его склонности, увлечения...
Я заинтригован.
-- Не думаю, сэр, что вам трудно будет найти себе подругу жизни. (Тут я не врал, мальчик с виду был славный). Наверно, ваши увлечения осложняют дело...
Молчит, не хочет сказать.
-- Скрытный вы человек, -- попрекнул я его, но это, конечно, не помогло. Приходится опять пустить в ход бесстыдное сверло лести, против которого не может устоять хрупкий панцирь, защищающий душу подростка: жениться поскорей придется из-за конфликта с отцом...
Ну, против каких сыновних склонностей восстают отцы -- известно. Отца он поймет позднее, поучаю я, но ведь может случиться, что это произойдет слишком поздно, когда кажущиеся ему теперь невинными бутылка пива или "джойнт"11 уже сделают свое разрушительное дело...
Но я попал пальцем в небо. К моему сведению, на свете есть вещи куда более волнующие, чем марихуана и все такое... Например? Ну, если уж на то пошло, хотя бы -- игральные автоматы...
-- Фу ты, глупость какая! -- разозлился я. -- Как же можно скармливать автоматам первые свои трудовые деньги!
Но я опять не угадал. Уже вторично за последние пять минут выясняется, что пошлость и мудрость -- не сестры. Азартные игры ничуть не увлекают моего пассажира. На свои заработки он покупает автоматы, однако вовсе не те, в которые играют на деньги, а те, в которые играют для удовольствия: pin-ball machines.
-- Сколько же у вас этих автоматов?
-- Шесть.
-- Но ведь они дорогие!
В том-то и дело, что совсем недорогие. Он выискивает старые, поломанные, и -- чинит, реставрирует. Он их очень любит. Он сам сконструировал автомат, которого нигде нет -- "Космический дождь". Есть у него еще идея автомата "Подводная война". У него много идей!..
-- А почему же отец против?
-- Квартира у нас тесная. В моей комнате места больше нет, в кухне -мама не позволяет.
Мы уже стоим, но парень все не прощается, хотя расплатился, а я уже выписал квитанцию. Мнется, собирается что-то еще сказать; наконец, вымучивает:
-- Эх, научиться бы мне когда-нибудь так водить машину, как вы!..
Я ехал в метро и хохотал. Люди с опаской поглядывали в мою сторону, отодвигались, а я все не мог уняться.
В грохочущем аду подземки, где в жару, как водится, были выключены кондиционеры и вовсю шпарило отопление, я подсчитывал свои победы, и не было им числа!
Прежде всего, я действительно научился водить машину.
Так быстро?
Наш опыт опять не совпадает. Не забывайте: с первого дня я участвовал в утренней гонке. Меня не учили плавать: оказавшись за бортом лодки, я вынужден был плыть...
За прошедшие две недели я наездил тысячу миль! И не в благостной тишине предместий, а по клокочущим манхет-тенским авеню, туннелям, мостам и -- не сбил пешехода, не изувечил ни себя, ни свой кэб, ни чужую машину!
На исходе моего третьего года в Америке я прожил первые дни среди живых американцев и не мог не заметить, что поведение этих, всегда спешивших куда-то, чуждых мне не только по языку, но и по образу мышления иностранцев, несомненно, определялось тем, чтобы ни словом, ни жестом и никаким иным образом не унизить человеческое достоинство недотепы-таксиста. Двести с лишним человек воспользовались за эти дни моим чекером, но ни один из моих клиентов не высказал подозрения в том, что я специально катаю его по Центральному парку или вокруг здания "Пан-Ам" и все никак не могу попасть к гостинице "Коммадор" или "Билтмор". И ни один не потребовал, чтобы за свою ошибку я заплатил из собственного кармана. А можно ли не вспомнить здесь секретаршу, которой выпало именно в эти дни дважды очутиться в моем кэбе? Вот ведь какое подчас испытание посылает рок человеку! Оба раза секретарша эта должна была во время обеденного перерыва "подскочить" (куда-то поблизости) на интервью: на старом своем месте она дорабатывала последнюю неделю. Из-за меня пассажирка опоздала на интервью в первый раз; но когда три или четыре дня спустя злополучная эта девушка, едва открыв дверцу желтой машины, сразу же узнала доблестного кэбби и -- обомлела, ахнула, но не послала меня ко всем чертям, а заставила себя сесть в мой чекер (хотя я искренне советовал ей не делать этого), и, конечно же, мы опять -опоздали... Как это случилось, что две недели подряд в мой кэб попадали исключительно терпеливые, доброжелательные и скромные люди? (Почему потом они переродились в грубиянов, сквалыг, скандалистов?..). И разве все мои "шалости" были столь уж невинны, вроде того, что я от случая к случаю забывал сделать вовремя поворот?.. Иной раз я забывал, например, посмотреть, сел ли в кэб второй пассажир, и трогал с места в тот момент, когда одна нога клиента еще оставалась на тротуаре. Сколько раз, начиная движение, слышал я истошный, от которого кровь стыла, крик? Но ни старик, уронивший из-за моей выходки очки, ни осанистая медсестра, ни мальчишка-саксофонист, которого я чуть-чуть не сделал калекой -- никто из них не изругал меня, не извел мою душу нотациями. И пусть за полтораста рабочих часов я полтораста раз облился холодным потом, а заработал едва ли по доллару в час, я все равно победил
Пусть завтра ни свет ни заря мне снова нужно вставать и тащиться в метро через весь город, но зато -- не в искусственно созданный посреди Нью-Йорка русский мирок, на котором еще вчера для меня сходилась клином вся Америка... Две недели назад я чувствовал, что медленно умираю. Теперь, падая от усталости, я чувствовал, что живу!
Глава третья. КАЛЕЙДОСКОП
1.
Так началась моя двойная жизнь. Я вставал в четыре, в половине пятого садился в метро, проезд в котором стоил 35 центов; без четверти шесть выезжал из гаража и включался в утреннюю гонку.
Моя смена кончалась в три пополудни, домой я возвращался к пяти, что-то ел, ложился на диван и слипающимися глазами просматривал советские газеты. Когда же глаза совершенно слипались, я садился к письменному столу. Потому что помнил: ровно в десять утра в ближайшую пятницу я опять должен войти в студию записи, закрыть за собой звуконепроницаемую дверь; высокий седой человек пустит звуковую заставку "ГОВОРИТ "РАДИО СВОБОДА", и я останусь один на один -- с микрофоном.