- Полюбить... - горько сказал я. - Мир стоит на несчастной любви. Вот вы, Лиз... Вы счастливы?
- Я не знаю, в чем счастье. Быть нужной? Я всегда искала и нашла завидного жениха, но не стала счастливее. А вот здесь...
- Здесь вы почувствовали себя нужной, - сказал швед.
Мы уже знали, что его фамилия Сербург, по крайней мере, так обращались к нему те, кто являлся к нему за указаниями. Он был специалистом по радиоактивности.
Лиз благодарно посмотрела на него, потом положила свою руку на его огромную ручищу. Я отвернулся.
- А вы, Рой? Разве вы способны любить? - спросила она меня.
- Любить я способен. Но быть счастливым - я не знаю, есть ли в мире способные. После всего, что я видел... Может быть, счастье - это оказаться в грузовике? С торчащими вверх ногами?
Подошел мой эбеновый Геракл. Он принес нам ужин: разогретые консервы свиную тушенку с бобами.
У меня была припасена бутылочка виски.
Сербург предложил Гераклу остаться. Мы с Лиз переглянулись.
Геракл замялся. Но не ушел.
Моя бутылка виски словно растворилась в вечернем воздухе. Мы ее и не почувствовали. Тушенка было чертовски вкусной. Чем страшнее вокруг, тем яростнее хочет жить твое проклятое тело.
Я спросил Геракла, что он думает обо всем случившемся. Он ответил по-французски:
- Стыжусь, мсье, своих современников, кушающих бифштексы. По сравнению с ними мои предки были святыми.
- Ах, если бы так рассуждали президенты! - воскликнула Лиз.
- Надо еще выпить, - сказал я.
Лиз поддержала меня.
У шведа нашлась какая-то бутылка. Он разлил по стаканам. И мы выпили.
Дух захватило у меня. Это был огонь без дыма. Только раз в жизни я пил такое! И мне показалось, что рядом сидит не Лиз, а Эллен. Я сжал руку Лиз, она ответила пожатием.
- Это виски, из США, - сказал я.
Сербург удивился моей осведомленности и налил всем еще по стаканчику.
- Я бы сжег тех, кто это придумал, - сказал теперь уже по-английски мой эбеновый Геракл, показывая рукой на зарево тлеющего города.
- Я уже слышал такое требование, - заметил Сербург.
- Неужели разум не победит безумие? - воскликнула Лиз. - Может быть, это сделает любовь? Только она и страх будут царствовать в последний день.
Лиз ушла в палатку, где жила с другими сестрами. Ее провожал, как исполинский телохранитель, эбеновый Геракл.
Сербург посыпал вход специальным порошком, чтобы к нам не заползли бесчисленные насекомые, хозяева джунглей.
Я вспомнил о нашем с Эллен шалаше. Видимо, запах трав и орхидей, которыми тогда заполнили шалаш маленькие помощники, защитил нас от всех неприятностей африканской ночи.
Какая была тогда сумасшедшая, пьяная, яркая ночь! Я не мог уснуть, переживал снова каждое мгновение.
Сербург лежал рядом и мирно спал. Или мне только казалось так? Чтобы проверить, я тихо спросил:
- Сербург! У вас есть девушка?
- Я люблю, Рой, удивительную женщину, но у меня нет "моей девушки". А у вас, Рой?
- Я люблю, Сербург, удивительную женщину, и ее нет у меня.
- Какая она?
- Разве можно ее описать? Она - изваяние, и она - вихрь. Никогда нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту.
- Наверное, это присуще настоящей женщине. Я тоже никогда не мог угадать.
- А какого цвета глаза у вашей, Сербург?
- Стальные. А у вашей?
- Серые... и бездонные...
Мы замолчали. Каждый думал о своем... Или об одном и том же? Великая Природа заботится о людях: когда вокруг них смерть, они думают о любви.
Я подумал о Лиз, о ее нежном пожатии. И вздрогнул. Я вдруг понял, что она придет. Никогда прежде я так не пугался. У меня началась галлюцинация. Мне казалось, что придет не Лиз, а Эллен.
И я услышал тихий голос:
- Рой!
Она взяла меня за руку, потянула из палатки. Ночь была звездной, до звезд можно было достать рукой. Сердце у меня бешено колотилось. Это была не Эллен, а Лиз. Она пришла. Как мне совладать с собой?
- Рой, - прошептала Лиз, - будьте хорошим другом. Уйдите.
И вдруг я понял все. Мне стало смешно, легко на душе, хотя и немного обидно.
Я чмокнул Лиз в щеку, встал, потянулся, обратил лицо свое к звездам.
Как она пела тогда? "Нас венчали не в церкви..." Я не завидую сейчас жениху Лиз.
Я отошел от палатки.
Лиз, пожалуй, слишком запоздала. Начинало светать. А светает здесь без рассвета, яркой вспышкой, взрывом прорвавшихся из-за горизонта солнечных лучей.
Они осветили палаточный город близ госпиталя. Палатки стали золотыми.
Здесь стояла лагерем интернациональная бригада спасения, штаб негритянской армии, здесь же расположились и оставшиеся в живых беженцы, медленно угасавшие под банановыми листьями.
Ко мне подошли Сербург и Лиз
Вот тебе и на! Их-то уж я никак сейчас не ожидал увидеть.
Лиз держалась непринужденно, Сербург - замкнуто.
- Леди и джентльмены, - сказал я, - не кажется ли вам, что все покрыто какой-то дымкой? Утренний туман.
- Нет, - ответил Сербург, - это не утренний туман.
- Что же? - спросила Лиз.
Сербург усмехнулся.
И тогда мы все трое одновременно увидели в утреннем эмалевом небе сверкнувшую точку. Мы переглянулись. Я почувствовал в одной своей руке руку Лиз, в другой - ручищу Сербурга. Он крепко пожал мою кисть, словно успокаивал. Пальцы Лиз дрожали.
К сверкающей в небе точке тянулись хвосты комет. Успеют ли догоняющие ракеты сбить преступника, прежде чем он сбросит?..
- Теория двух атомных взрывов! - истерически крикнула Лиз, бросилась к Сербургу и спрятала лицо у него на груди.
Он гладил ее волосы и смотрел вверх. Я видел все сквозь дымку, словно мы оказались в центре газовой атаки.
Лиз посмотрела вверх в лицо Сербурга заплаканными глазами
- Я говорила вам, что скоро конец. Почему вы?.. - Она не договорила.
Сербург усмехнулся.
От сверкавшей в утренних лучах точки отделилось белое пятнышко.
Я понял, что все кончено. Атомная бомба спускалась прямо на наши головы
Я вспомнил, что в ответ на теорию двух атомных взрывов в американской печати раздались голоса, требующие гуманности, слышались советы, чтобы вторая атомная бомба была сброшена на то же место...
В то же место! Почти в то же самое, с отклонением в сторону госпиталя, лагеря бригады спасения, к убежищу несчастных беженцев!.. Но не в сторону домов, заводов и рудников, представляющих собой ценность...