Когда я немного отдышалась, Буров с мамой и Овесяном уже возвращались на пост управления. Не замечая меня, они продолжали спор, видимо начатый на берегу.
- Вы безумец, Сергей Андреевич, простите за откровенность, - слышала я голос мамы. - Как у вас поворачивается язык предлагать академику уничтожить весь его труд последнего времени!..
- Но ведь вы не верите, Мария Сергеевна, что я могу потушить "Подводное солнце".
- Не верю.
- Так проверьте.
- Кажется, это единственное, чего я не желаю проверять.
- Слушай, Буров, - сказал Овесян. - Ты понимаешь, на что замахиваешься? Я рапортовал... В Арктике праздник...
- А в Африке всенародный траур.
Ни мама, ни Овесян ничего не ответили.
- Поймите, - продолжал Буров, - нет времени проводить мелкие опыты. Нужен сразу грандиозный размах. Только такой масштаб может сделать нашу работу практической. Разве не этого вы всегда хотели, Амас Иосифович?
- Зачем моими словами играешь? - рассердился Овесян.
- Неужели я должен был тайно подкрасться к берегу и погасить ваше "Подводное солнце"?
- Кому только могло это прийти в голову! - в ужасе воскликнула мама.
Я невольно съежилась в своем снежном убежище.
- Амас Иосифович, дорогой наш академик!.. Вы только представьте, во имя чего мы это сделаем, ради чьего спасения!.. Вот вы ужаснулись, что я мог пойти на научный разбой...
- Недостойно это...
- Я переборол себя. Я не своевольничал, я пришел к вам. Неужели же вы... Неужели вы не поймете, что должны мы сейчас вместе сделать?
- Это ты зря, Буров. Зачем митинговать? Кроме того, риск мой не так велик. У тебя может ничего не выйти.
- Должно выйти. И не только здесь. Везде должно выйти. И с вашей помощью.
Вездеход, буксировавший наш ажурный излучатель, подошел совсем близко.
- Я настаиваю на решающем опыте, чтобы остальные сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять опытов были не нужны, - заключил Буров.
- Подумать только, сколько затрачено на "Подводное солнце"! И все это теперь!.. - почти в отчаянии воскликнул Овесян.
- Важно не сколько израсходовано, а сколько будет сбережено... и спасено, - ответил Буров.
- Он меня подведет! Честное слово, подведет под монастырь! - крикнул Овесян.
Я больше ничего не слышала из их разговора. Они все пошли навстречу вездеходу. Я видела, что из его кабины высунулась Елена Кирилловна.
И тут я подумала: а вдруг ничего не выйдет и наш излучатель не создаст субстанции, не погасит ядерных реакций, подумала, что ни Овесян, ни мама ничем не рискуют, рискует только один Буров.
Я еле дотащилась до вездехода. Про меня все забыли. Елена Кирилловна пошла навстречу Бурову, который все еще ходил с Овесяном. Не знаю, что они еще обсуждали.
Я замерзла и забралась в кабину механика, который ушел на пост управления. Я считала, что Буров и Елена Кирилловна все-таки придут сюда.
И они пришли. Буров говорил:
- Он не мог поступить иначе. Я уважаю его.
- А я уважаю вас, Буров, - сказала Елена Кирилловна.
- Он оказался выше самого себя, выше старой своей позиции. Он рискует всем, что им сделано. Так мог поступить только подлинный ученый.
- Я уверена в вашем торжестве, Буров. Остались считанные минуты.
- Но я не хочу торжествовать с горечью в сердце, Лена... Я хочу в эти последние минуты, чтобы вы простили меня...
- Буров! Буров! Не надо...
- Нет, надо, Лена! Я не хочу никакого торжества, если не буду знать... что ребенка, которого ты родишь, ты будешь считать нашим. Разве я люблю тебя меньше оттого, что ты ждешь ребенка?
У меня сердце переворачивалось от этих слов. Я не знала, куда деваться, а он продолжал:
- Это будет наш ребенок, наш... Кто бы ни был его отцом. Я буду любить, как только способен любить свое дитя.
Елена Кирилловна усмехнулась.
- Лучше займемся излучателем, Буров. Надеюсь, что в своем замысле вы меньше ошибаетесь.
- Что вы хотите сказать?
- Я только ваша помощница, Буров. И я замужем.
Я похолодела: она замужем.
- Кто он? Где он? - спросил Буров.
- Если бы я знала! - вздохнула Елена Кирилловна.
И тут послышался голос академика:
- Эй, на излучателе! Где же вы там? Давай к берегу! Направляйте луч на северо-северо-восток.
Овесян как-то удивительно привычно командовал теперь проведением диверсии против "солнца", которое сам недавно зажег ценой таких усилий.
Я включила вездеход и повела его к берегу, буксируя излучатель. Сосредоточенный Буров шел рядом, нисколько не удивившись, что я - в кабине.
Сейчас все должно было начаться.
Я боялась дышать".
Глава четвертая
ЧЕРНЫЙ ГРИБ
"Не думал я, что мой репортерский каламбур будет всерьез обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для того, что потом случилось.
Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше, если бы дружественный нам снайпер, засевший, словно в густой роще, в листве баобаба, взял бы прицел чуть пониже...
Окопов в джунглях никто не рыл. Через "проволочные заграждения" лиан и "надолбы" из поверженных исполинов джунглей танки пройти не могли. В душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто охотились друг за другом, как это испокон веков делали жившие здесь враждебные племена.
Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только бухали, разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая осколками вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась в предсмертных муках, как и раненные люди... Сквозь непроглядную гущу листвы, лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с неуловимым нежным пением летели стрелы...
Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым не хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то вымазаны. Я посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.
И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и копей, применяется "отравленное оружие". Увлекшись, я даже вспомнил о Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А ведь там не сказано, что будто отравляющими могут быть одни только газы, ведь могут быть и... стрелы.