Многие пеняли потом, что если б я так не обошелся с Волконским, - может он никогда бы не стал бунтарем. Я же...
Я в жизни не думал сомневаться ни в личной честности, ни безусловной смелости князя Волконского, но...
Я просто знаю, что князь начал атаку под Велижем за три часа до срока не по скудоумию, но - чтоб первым войти в город. Часы в те годы были дрянны и скверны, так что многим офицерам такие фокусы могли сойти с рук. Зато вообразите себе, - он стал бы "единоличным" и "единственным" победителем сражения в начале Войны. Сие - много стоит. А брань, в отличие от лычек и эполет... "На вороту", она, к сожаленью, "не виснет".
Знаете почему Волконский стал участником мятежа? То же самое, что при Велиже. Не будь Революции, - он так и остался бы заштатным полковником. Проиграй они (как сие вышло), для сего честолюбца - он ничегошеньки не "потерял". А уж приди к Власти он сам и его "сотоварищи" - "выигрыш" был бы и больше того, что его ждал при Велиже...
Да только "промахнулся" он с Велижем...
Иной раз кто-то из "шустрых" чуть "толкнет Судьбу под руку", - вдруг она "метнет" ему лучше? Да вот - шулеров испокон веков принято бить подсвечниками! Такова Божья Воля.
И раз уж такова Воля Его, неужто он не заметит этакого - вроде бы "невиннейшего" толчка?!
История сия нашла продолжение самое неожиданное. Приходит на днях в мой кабинет Варенька и говорит:
- "Батюшка, благословите нас. Вот мой избранник".
Я же писал записку для Государя о положении дел в стране к очередному заседанию Тайного Совета, думал о своем и не сразу понял - о чем идет речь. А когда осознал услышанное, так растерялся, что выронил бумажки. Я поскорее нацепил очки, чтоб лучше рассмотреть вероятного зятя и - что я вижу?! Волконский-младший своею персоной!
Нет, я знал, что Вареньке нравится бывать в его обществе. Выросли они у меня на глазах, - на одних балах плясали, играли в фанты и прочее...
Наш дом весьма дружен с этой семьей. Но сердцу-то не прикажешь. Не сошлось с папашей, а дочка-то - младшенькая.
Обнял паренька, расцеловал в обе щеки. Не за папашу его, за деда друга моего закадычного Колю Раевского. Расцеловал, смахнул с глаз слезинку, достал графинчик, рюмки, разлил:
- "Варвара, ты пока помолчи, у нас с дружком твоим мужской разговор предстоит.
Дед твой, мил друг, был моим другом верным, другом истинным. Зато папашу твоего, прости Господи, я в Сибирь закатал. Вот и надобно знать, каково у тебя к ним отношение. Что про отца думаешь?"
Юнец смутился, хоть по всему и готовился к сей беседе, но от жандарма сего не укрыть. Шибко растерялся, разволновался весь, а потом и говорит:
- "Как к отцу отношусь...? Кто б он ни был, для меня он всегда - родной батюшка".
- "Хорошо произнес. Верно. С выдохом. А как ты - к деду, коий тебя воспитал, выкормил, вырастил?"
- "Дедушка... Он мне заменил и батюшку, и матушку. Люблю я его - больше жизни".
- "Опять - хорошо. На сей раз и - впрямь хорошо. Верю, - любишь ты дедушку своего.
А скажи мне, мил друг... Твой отец деда-то не послушал. Пошел против Воли его. Так дед твой не то что зятя, родную дочь - Проклял. Ты-то как думаешь, на чьей стороне была Истина?"
Юноша совсем побледнел, задергался, хлопнул рюмку всю залпом, занюхал обшлагом по-армейски, подумал еще чуток, а потом посмотрел мне прямо в глаза и тихо так говорит:
- "Так то ж, - вопрос Совести. У отца была своя Истина. У деда - своя. Бог им - Судья. Правда - она для всех для нас разная".
Глаза у парня были хорошие. Чистые и честные. Я за мою практику редко когда такие встречал. Все больше с мразью...
- "А в чем твоя Правда, мил друг?"
- "Моя Правда в том, что я Люблю Вареньку... И нету мне дел до того, чья она дочь!" - сказать по совести, давненько я не смеялся - до слез.
А тут и Варенька мне кричит:
- "И мне, батюшка, без него жизни нет. Вот и моя Правда!"
Я, продолжая посмеиваться, вынул третью рюмку, наполнил ее и рюмку Волконского и говорю:
- "Да, я вижу, тут уж и без меня - сладилось. Выпьем же, детки, за то, чтоб жить нам по - Правде... Так, как Верится, а не так, как ты мне тут плести было начал... И не говори мне, что перегорело в тебе - на отца и на мать. Кто б ни были, - они тебя Родили... Правда, не вырастили...
Ну, милуйтесь, а я пойду, мать обрадую".
Выхожу из кабинета и слышу, как зять мой будущий с изумлением спрашивает:
- "Так он не держит зла на моего отца?"
А доченька отвечает:
- "Глупый ты. Раз поставил он третью рюмку, я для него теперь взрослая. Теперь твой батюшка - моя головная боль".
Когда при дворе узнали, что я выдаю мою младшенькую за сына самого отъявленного бунтовщика, скандал грянул тот еще. Нессельрод договорился до того, что я из ума выжил, или - спился вконец. А на очередном заседании Сената ходила бумажка, в коей собирали подписи, чтоб осудить меня за потворство Изменникам.
На свадьбу пришли жандармы, Братья по Ложе, латыши, да однополчане, с коими дошел до Парижа. Из молодых, да ранних никто не явился. Кто заболел, кто по делам укатил. В общем... Верно, и у них - своя Правда.
Счастлив я, что хоть дочек правильно вырастил. Много у меня "в перекос", а вот доченьки меня радуют. Да и зятьями, не скрою, - Бог не обидел. Наверно, Господь Любит меня.
Итоги дела при Велиже оказались двоякими. Во-первых, и - самых главных Россия навсегда излечилась от "позора при Рущуке". Незадолго до Бородина у деревни Валуево после объявления одного из самых знаменитых Указов Войны (о нем речь чуть ниже) мои егеря перед строем солдат вывалили кучу офицерских книжек, наградных удостоверений, личных писем, золотых медальонов, разнообразных крестов и медалей противника. Гора у нас вышла такой, что за нею не было видно людей, стоявших напротив!
Наши солдаты маршировали мимо сией страшной груды и знали, что сие останки именно офицеров вражеской армии. Всякие разговоры, да слухи про то - что было, и чего не было при Рущуке сразу же прекратились. Раз и навсегда.
Теперь армия знала - и у нас есть "спецподразделения" не хуже турецких. И мы - сможем "вырезать" хоть самого Бонапарта, - "ежели захотим"! (Доложу по секрету, такой приказ приходил в мою часть, но после внимательного изучения всех "исходных" я лично принял решение: "Сие, вообще-то, возможно, но сопряжено с потерею всех участников сего предприятия. А любой из моих людей ценней для меня хоть десятка Антихристов!")
Другим следствием стали...
Так уж вышло, что Бонапарт первыми отправил на отдых - штабных артиллеристов. В отличие от прочих родов, артиллерия требует штабных указаний только лишь при осаде больших крепостей, да - в генеральных сражениях. Все прочее время "тихоходная" артиллерия "тащится" в арьергадре наступающей армии и штабные артиллеристы "сидят не у дел".
Зато в ходе сражений на них выпадает самое сложное, - они размечают и устанавливают "дирекции" и "восхождения" пушек загодя до того, как пушки выводятся на позицию. В ходе боя некогда ждать, - пока канониры выяснят углы наклонений стволов и офицеры из штаба французской армии обычно готовили этакие деревянные клинья. В момент выхода на позицию под ствол пушки забивался этакий клин и орудие сразу начинало стрелять с нужной "дирекцией" и "склонением".
Разумеется, - для каждой пушки французы готовили свой - особенный клин: именно для этого орудия и именно для той точки, где сие орудие должно бы быть установлено. Сие покажется сказкой, но... Во всех "великих" сражениях наполеоновской армии вам лишний раз укажут на то, что сам Бонапарт по образованию был, конечно, артиллеристом и именно сим объясняются столь губительные итоги огня его артиллерии. Во всех. Кроме одного.
В ходе сражения за Смоленск штабные артиллеристы не спали по несколько суток и благодарный им Бонапарт каждому дал отпуск на шесть дней... Опять же, - любой военный историк подтвердит вам, что в ходе Бородина французская артиллерия попросту "потеряла голову" и стреляла неизвестно куда с убийственными для своих же последствиями. Сплошь и рядом оказывалось, что ядра - или не долетали до целей, иль - попадали в своих же солдат.