Вообразите себе, - вакуумною возгонкой мы сможем создать пленку металлического мышьяка, не дающего металлооксид! А это и есть - сухой капсюль!"
Мои слова вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Люди сгрудились вокруг меня и моей, на глазах создающейся, установки. Наконец, я поместил медный листок с гремучею ртутью в "переохлаждаемую" точку моего "холодильника" и на наших глазах стала расти мышьяковая бляшка.
Дрожащими руками мы вынули первый листок из моего "самопального" аппарата. Ребята изо всех сил попытались "отскрести" бляшку разными скребками и щеточками. Потом полили бляшку водой. Наконец, ее поместили в особую ступку и сбросили на нее дробинку свинца...
Грохнул маленький взрыв.
Когда утихли первые крики восторга и радости, кто-то, перебивая всех, закричал:
- "В воздухе много углекислоты! Воды - недостаточно! Полейте ее кислотой, черт побери!"
Под нарастающее общее возбуждение сделали второй образец. Обработали его кислотой. Ступка, свинцовая дробь, - новый взрыв! Кто-то закричал:
- "Качать Сашу! Качать!" - а Маргит уцепилась за меня ручками и кричала в ответ:
- "Да вы с ума все сошли! Он же - больной! Он весьма слаб!"
Но людей уже охватила какая-то эйфория. Новость разнеслась по всем коридорам нашего Университета, все сбежались к моей лаборатории и в толпе только и раздавалось, - "а щелоками пробовали?", "а что если - вместо подложки использовать не медь?", "при какой температуре начинается быстрое окисление?" и прочее, прочее, прочее...
Вы не поверите, - в комнате настежь были распахнуты окна, все стояли с синими от мороза руками, да красными носами и никто не чувствовал холода!
Когда стало ясно, что мы "сделали сухой капсюль", всякая осмысленная работа в Университете сама собой прекратилась. Все хором повалили в столовую, где попросту - напились, как свиньи, и устроили массовое братанье с "амикошонством".
Я не знаю, почему все произошло именно так, но по сей день - во всех Академиях мира меня уважают прежде всего за "сублимацию мышьяка", да "сухой капсюль". Они говорят, что у меня - "Божий дар", а сие не дар, но - бред от отравления мышьяком... Вот так мне и удалось совершить мое самое главное в жизни открытие.
Потом уже, когда все утомились, да расползлись по кельям, Маргит отвела меня "к нам", уложила в постель (я был еще весьма слаб), и, забираясь под одеяло ко мне под бочок, вдруг произнесла:
- "А я этот день совсем по-иному себе напридумала... Сегодня у меня день рождения. Сегодня - день нашей Свадьбы..."
Я оторопел. Жена моя, не желая ничем "затмить нашу Радость", не решилась сказать о сием!
Я попытался обнять, "приласкать" ее, но Маргит только лишь захихикала и назидательно произнесла:
- "Тоже мне - герой-любовник! Ты сперва выздоровей! Спи уж - горе мое..."
Свадьбу мы сыграли через пару дней. Собрался полный Университет, да приехали мои отец с матушкой.
Утром были испытания нового капсюля. Его поместили в самодельную медную гильзу с зарядом пороха, а пуля в "стальной рубашке" (якобинское изобретение) была в нее запрессована. На глазах моей матушки с десяток "унитарных патронов" были высыпаны в чан с водой, там хорошенько "взболтаны" и "размешаны", а потом - "в сыром виде" заряжены в расточенный по этому случаю штуцер. Из десяти патронов нормально выстрелили восемь и лишь два дали осечку, - да и то - по причине "отсырения пороха", но не дефекта нашего капсюля!
Матушка прослезилась от этого, велела немедля "растачивать штуцера" под новый патрон и заказала мастерским партию в миллион медных гильз!
После того счастливая матушка выдала всем сотрудникам Дерпта по сто гульденов за "сей научный прорыв", а потом...
Потом - все ученые стояли вокруг нас с Маргит в церкви и мы шли вдоль стены бокалов и рюмок, чокаясь со всеми по очереди. Женщины плакали, приговаривая: "Золушка! Чистая Золушка!", - а мужики одобрительно кивали и подмигивали мне, одобряя мой выбор.
У эмигрантов особый мир и, когда одна из их девушек "забирается столь высоко", прочие сему весьма радуются и надеются, что и их жизнь изменится к лучшему.
Весной доктора сообщили нам, что Маргит "в тягости"... Теперь я мог с чистым сердцем идти на Войну. Род Бенкендорфов имел - законное продолжение.
Но прежде чем пойдет рассказ о Войне, надобно рассказать, - чем кончилось дело с масонами-заговорщиками.
Дядя мой Аракчеев набирал своих сыщиков исключительно из татар. Дело сие правильное, но татары его не знали основ конспирации и любой агент абвера дал бы им сто очков форы...
Увы, я не мог "вбросить" толпу немецких евреев на улицы Санкт-Петербурга и устроить там "скачки с препятствиями" за католиками, да - евреями польскими. Меня б, мягко говоря, "неправильно поняли".
Татары же из военного ведомства знали самые азы сыска и жандармерии и, несмотря на гору улик, не смогли "накопать" что-то существенное. Тогда мы еще раз встретились с дядей и он сказал мне, что - сам он не сомневается в "злодейских умыслах банды Сперанского", но... с тем, что у него есть на руках, к Государю идти просто глупо.
Как я уже говорил, - мой кузен практиковал стиль правления "канатоходца" и не желал склоняться ни в ту, ни - иную сторону.
К той поре Доротея родила нашу дочь - Эрику Шарлотту и все дома: Бенкендорфов, Эйлеров и фон Шеллингов - собрались на крестины у нас в Вассерфаллене.
Там-то - посреди семейного торжества я отозвал в сторону моего кузена Сперанского и, указывая ему на дядю нашего Аракчеева, на ухо шепнул:
- "Бойся его! Знаешь, что он - злоумышляет против тебя?"
"Мишель" в первый миг хотел было обратить сие в шутку, но по напрягшимся желвакам я приметил, что его не удивили сии слова. (Молодые татары из Артиллеристского управления так топорно "вешали хвост", что все масоны Санкт-Петербурга приметили сию слежку и...)
Сперанский долго смотрел мне в глаза, а потом чуть кивнул и предложил знаком руки - уединиться в соседнюю комнату.
Там было темно и уютно, - на дворе трещал лютый мороз, а тут топился камин и, благодаря его свету, я мог видеть все.
Миша помог мне сесть в кресло, затворил за мной дверь и теперь свет шел лишь от язычков - будто жидкого пламени. Сам главный масон встал предо мной и свет не попадал на его лицо, зато сам Сперанский легко видел меня.
Все сие - детские фокусы, но кузен мой почитал себя самым умным в нашей семье, - поэтому-то он и усадил меня - будто бы на допрос. Я же - в моей методике "по вербовке и получению сведений" указываю, что ТАК с "объектом" не делают. (За вычетом "допросов с пристрастием", но сие епархия жандармерии. Разведчик же просто не смеет смотреть на лицо "клиента", пряча от него собственные глаза. Это - психологически неприятно и "объект" если не "закрывается", то - затаивает обиду на вас.)
Как бы там ни было - предложение "пошептаться" исходило не от меня и я просто смотрел на огонь.
Я люблю смотреть на огонь. Сие - в основе иной методики, разработанной мной: ежели вам предстоит в разговоре "скользкий момент", сосредоточьтесь на чем-то приятном и душевном для вас. На вашем лице сама собой возникнет улыбка, кою собеседник не преминет принять на свой счет. А дальше уж - как пойдет...
Миша сам пожелал стать для меня черной тенью. Чем-то страшным и возвышающимся предо мной, как перевернутый "игрек". Заняв сию позу, он сам обратился из милого кузена в что-то страшное и абстрактное. Квинтэссенцию Врага моей Родины.
Мы долго играли в молчанку, за вычетом того, что я смотрел на любимый огонь и - втайне радовался, а Сперанский - в кромешную темноту и ему было страшно. Одним светлым пятном во тьме для Сперанского был мой лик и с каждой минутой, не сознавая того, он доверялся мне все больше и больше. Для меня ж - на фоне живительного огня единственным темным пятном был Сперанский и я...
Наконец он не выдержал и спросил:
- "Что ты знаешь об этом? Говори! Ты - мне брат!"
Я рассмеялся в ответ. (Сперанский полагал, что я пьян, а я только лишь - полоскал горло водкой, да закапал в глаза матушкину "росу".) Я пьяно погрозил кузену: