Это, однако, не означает, что нужно любить порок жадности или считать, что жадности достаточно для экономической этики. Подобная макиавеллистская и мандевилевская теория подорвала этическое мышление буржуазной эпохи. Особенно сильно это проявилось в последние три десятилетия в таких тусовках умников, как Уолл-стрит или экономический факультет. Благоразумие - великая добродетель среди семи главных добродетелей. Но жадность - это грех только благоразумия, т.е. признанная добродетель благоразумия, когда она не уравновешивается остальными шестью, становится пороком. Это центральная мысль Макклоски, "Буржуазные добродетели", 2006 г., или, скажем, Смита, "Теория нравственных чувств", 1759 г. (настолько оригинален и современен Макклоски).
Буржуазная эпоха также не привела к отравлению добродетелей. В недавнем сборнике мини-эссе на вопрос "Разрушает ли свободный рынок моральные качества?" Майкл Уолцер ответил: "Конечно, да". Майкл Уолцер ответил: "Конечно, да". Но затем он мудро добавляет, что любая социальная система разъедает ту или иную добродетель. (Сравните, Монтескье в 1748 г. отмечал: "Торговые законы, можно сказать, улучшают нравы по той же причине, что и разрушают их. Они развращают самые чистые нравы". На это жаловался Платон; и мы каждый день видим, что они отшлифовывают и облагораживают самые варварские"⁹ И то, и другое, хотя насчет "самых чистых" у меня есть некоторые сомнения). То, что буржуазная эпоха, безусловно, склонила людей к мысли о том, что жадность - это хорошо, - пишет Уолцер, - само по себе не является аргументом против свободного рынка. Подумайте о том, как демократическая политика также разрушает моральный облик. Конкуренция за политическую власть оказывает на людей огромное давление... заставляя их выкрикивать ложь на публичных собраниях, давать обещания, которые они не могут выполнить"¹⁰. Или подумайте о том, как даже мягкий социализм оказывает на людей огромное давление, заставляя их совершать грехи зависти, или жадности, или насилия, или экологической неосмотрительности. Или подумайте о том, как предполагаемые аффективные и альтруистические отношения социального воспроизводства в Америке до предполагаемой коммерческой революции заставляли людей во всем слушаться своих мужей и вешать надоедливых квакеров и анабаптистов.
Иными словами, любая социальная система, чтобы не раствориться в войне всех против всех, нуждается в усвоении этики ее участниками. Она должна иметь какие-то средства - проповедь, кино, прессу, воспитание детей, государство - чтобы замедлить коррозию морального облика, во всяком случае, по тем стандартам, которые устанавливает общество. Буржуазная эпоха установила более высокий социальный стандарт, чем другие, отменив рабство и предоставив право голоса женщинам и бедным. В отношении дальнейшего прогресса коммунитарист Уолцер возлагает надежды на старый консервативный аргумент - этическое воспитание, вытекающее из законов с добрыми намерениями. Можно сомневаться, что государство, достаточно сильное для того, чтобы обеспечить соблюдение таких законов, будет долго оставаться неподкупным. Во всяком случае, вопреки распространенному с 1848 года мнению, приход буржуазной, уважающей бизнес цивилизации не развратил человеческий дух, несмотря на соблазны. Более того, она его возвысила. Уолцер прав, когда сетует, что "высокомерие экономической элиты в последние десятилетия просто поражает"¹¹. Но это высокомерие проистекает из умной теории о том, что жадность - это хорошо, а не из морализированной экономики обмена, которую Смит, Милль и Маршалл видели вокруг себя и которая продолжает распространяться и сейчас.
Буржуазная эпоха не отбросила, как утверждает историк Селлерс, рапсодируя о мире, который мы потеряли, жизни "прочных человеческих ценностей - семьи, доверия, сотрудничества, любви и равенства"¹². Такие хорошие жизни могут быть и фактически живут в гигантских масштабах в современном буржуазном городе, освобожденном от холодного рабства и маленьких тиранов полей. В романе Алана Патона "Плачь, любимая страна" Джон Кумало, выходец из деревни в Натале, а ныне большой человек в Йоханнесбурге, говорит: "Я не говорю, что мы здесь свободны". Чернокожий человек в условиях апартеида в ЮАР в 1948 году вряд ли мог так сказать. "Но, по крайней мере, я свободен от вождя. По крайней мере, я свободен от старого и невежественного человека"¹³.
И христианство, и социализм ошибаются, противопоставляя сельский Эдем развращенному Городу Человека. Популярный поэт сентиментальной революции Уильям Каупер в 1785 г. выразил, как я уже отмечал, клише, восходящее к эллинистической поэзии: "Город запятнал деревню; и пятно это, / Как пятно на одежде весталки, / Тем хуже для того, что оно запятнало". Нет, этот городской, буржуазный мир, в котором мы живем, не утопия. Но и не ад. В христианстве учение о том, что мир есть ад, - это неоплатоническая ересь, гностическая ересь Маркиона, против которой был направлен Символ веры апостолов. Во всяком случае, наш специфически буржуазный мир не должен быть признан адом только на основании насмешливого и исторически неинформативного определения "буржуазный". Суждение должно зависеть от фактического исследования, а не от самых невежественных клише о политике левых, правых и средних в Европе с 1848 года по настоящее время.
То есть риторика - это то, что у нас есть для изменения наших убеждений, если мы не достаем оружие или не действуем импульсивно (или, что то же самое, действуем в соответствии с нашими всегда уже известными функциями полезности). Американский ритор и философ Ричард Маккин (1900-1985; учитель Рорти и великого редактора Дугласа Митчелла и др.) отличал низшую риторику, как убеждение, излагающее уже известную позицию, от высшей риторики, которая исследует позиции в реальном разговоре. И хотя попытка убедить кого-то сладкими речами в уже известной позиции, безусловно, не является злом - в конце концов, это лучше, чем кричать, стрелять или загонять в бантустаны, - творчество Запада в XVIII-XIX веках возникло на основе другой, более высокой риторики, риторики хорошего разговора. "Австрийские" экономисты, такие как Израэль Кирцнер или Фридрих Хайек (оба вызывают презрительный фырк у самуэльсонианцев), называют это "открытием". Джордж Шекл, еще один экономист, над которым фыркает самуэльсоновская ортодоксия (которая делает много необоснованных фырканий), мудро заметил: "То, что еще не существует, не может быть известно сейчас. . . . [Мы] не можем претендовать на знание, пока признаем новизну".
В некоторых случаях открытие предполагает денежные выплаты, в ходе которых обе стороны обнаруживают взаимовыгодную сделку. Смит утверждал, что "предложение шиллинга, которое нам кажется столь простым и понятным, на самом деле является предложением аргумента, убеждающего человека поступить так-то и так-то, поскольку это в его интересах"¹⁵ Но открытие предполагает и другие формы ненасильственного убеждения. Шумпетер (который был австрийцем только в этническом смысле и не был союзником Мизеса) называл это предпринимательством, которое требует сделок, сладких бесед и открытий на каждом шагу. Изучите раздел "Бизнес" на стеллажах книжного магазина в аэропорту, и вы обнаружите, что треть книг посвящена риторике, то есть тому, как убедить сотрудников, банкиров, клиентов, самого себя.
По выражению американского литературоведа Уэйна Бута, риторика - это "искусство исследования того, во что, по мнению людей, они должны верить", "искусство выявления веских причин, нахождения того, что действительно заслуживает согласия, поскольку любой разумный человек должен быть убежден", "искусство выявления обоснованных убеждений и совершенствования этих убеждений в совместном дискурсе"."Между рациональным объектом всеобщего согласия [например, теоремой Пифагора на евклидовой плоскости] и произвольным [например, что ваниль лучше шоколада] лежит область разумного и оправданного, то есть область предложений, способных убедить [например, в успехе проверенного торговлей прогресса] с помощью аргументов, вывод которых не является неоспоримым, большую часть аудитории, состоящей из всех граждан"¹⁷."¹⁷ Логически верно, что на более высоком уровне экономический закон, например, "кривые спроса наклоняются вниз", не совпадает с этическим законом высокого уровня, например, "поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой". На таком уровне невозможно вывести "должен" из "есть" или, тем более, "есть" из "должен".¹⁸ Но в науке и в обычной жизни мы живем в основном на среднем уровне, на котором позитивное и нормативное пересекаются. Когда экономист утверждает, что свободная торговля полезна для нации, он, с одной стороны, сочетает экономические предложения более низкого уровня ("законы", если хотите) о форме кривой производственных возможностей с явно этическими предложениями, с другой стороны (этический закон, например, известный экономистам как критерий Хикса-Калдора, гласящий, что фактические потери защищенных отраслей следует игнорировать, если они хотя бы теоретически могут быть компенсированы в денежном выражении за счет выигрышей других). То есть и в науке, и в обычной жизни мы живем обоснованными убеждениями, не поддающимися оспариванию - одним словом, риторикой.
Мы, европейцы, уже несколько столетий странно стыдимся риторики. Поэтому мы придумали для нее многочисленные эвфемизмы (потому что без нее, пусть даже в замаскированном виде, невозможно жить вдумчиво), такие как "метод" в определении Декарта, или "идеология" у Маркса, или "деконструкция" у Жака Деррида, или "фреймы" у Эрвинга Гофмана, или "социальное воображаемое" по определению Жака Лакана и Чарльза Тейлора - "то, что придает смысл нашей практике, - пишет Тейлор, - своего рода репертуар"."Шаблоны" английского профессора Джеральда Граффа и "диалог" физика Дэвида Бома - это еще одно из десятков изобретений колеса античной риторики.²⁰ Необходимость в таких изобретениях возникла потому, что в XVII веке такие философы, как Бэкон, Декарт, Спиноза и Гоббс, возродили с помощью своей убедительной риторики платоновское, антириторическое представление о том, что ясные и отчетливые идеи каким-то образом достижимы без человеческой риторики. (Этому противоречили и сам Платон, силой своей риторики утверждавший недостижимый идеал антириторики Истины, и Бэкон, Декарт, Спиноза и Гоббс в своем красноречии против красноречия).