Левые долгое время предсказывали, что "капитализм" приведет к обнищанию людей. Когда стало очевидно, что такая атака на то, как мы живем сейчас, не убедительна, учитывая очевидное обогащение бедных людей даже в странах третьего мира, левые перешли к сетованиям на то, что "капитализм" наносит людям духовный ущерб. Когда и эта тема оказалась исчерпанной, они перешли к экологии. В последнее время она настаивает на зле любых различий в личных или региональных доходах. Иными словами, левые хотят считать "капитализм" отвратительным, независимо от доказательств. У меня есть близкий друг-марксист, который говорит мне: "Я ненавижу рынок". "Но, Джек, - говорю я, - ты же любишь покупать антиквариат... ...на рынке". "Мне все равно. Я ненавижу рынок".
Хорошо, выйдем за пределы исчисляемых доходов людей, их масштабов в чисто материальном плане. Заметим, однако, что "те блага, которые люди всегда ценили, но которые не поддаются количественной оценке", в богатых современных экономиках стали доступны в изобилии. Исключения снижаются, когда богатое общество может тратить значительные средства, например, на высшее образование, как это делает современная Великобритания. Конфуций говорил: "Сначала сделайте людей богатыми, а потом дайте им образование", потому что невозможно дать им образование, если они зажаты в желудочной нищете.¹¹ В 1900 г. мальчик или девочка шли работать в четырнадцать лет (или на фермы в более низком возрасте), им везло, если они получали ученичество, и умирали в упряжке или на службе. Переживание имманентности природы более доступно в обществе, где есть автомобили и досуг, чтобы ездить на них в национальные парки, чем в бедных обществах, которым угрожала зубастая и когтистая природа, природная грязь, природные морозы и природные стаи волков. Волчьи стаи бродили в природе вплоть до XIX века даже в урбанизированных Нидерландах.
Вместе с Джадтом можно представить себе множество прекрасных и ничем не ограниченных утопий, совершенно равных, но при этом каким-то образом еще и совершенно свободных, совершенно творческих и совершенно продуктивных. Таким образом, можно сделать недостижимое лучшее врагом достижимого хорошего. Но заметьте, что большая часть мира хочет всего лишь надеяться на то, что Британия или Соединенные Штаты, или более широко - европейский, а теперь и восточноазиатский уровень производительности. Иммигранты, полные надежд, стоят у входа в Чуннель на континентальной стороне, или Рио-Гранде на мексиканской стороне, или Средиземного моря на тунисской стороне, ожидая своего шанса перейти в достижимое будущее материального благополучия на уровне, в десять или тридцать раз превышающем уровень их родных стран, - в грубое равенство брюк, надеваемых по одной штанине за раз, и в привлекательную, если не гарантированную возможность приобрести в конце концов тридцать брюк из лучшей шерсти. Профессор-антиколониалист, судья и верховный муфтий Египта Мухаммад Абду (1849-1905 гг.) заметил о контрасте между относительно богатой и либеральной Францией и своим отчаянно бедным и недемократическим Египтом: "В Париже я видел ислам, но не видел мусульман". То есть он видел там достижимое приближение к обществу справедливости и равенства, рекомендованному в Коране, но последователей Пророка в Париже тогда жило немного. "В Египте же, напротив, "я вижу мусульман, но не вижу ислама"¹².
Гаус отмечает, что наши предки, охотники-собиратели, были эгалитарными в той мере, в какой мы только в последние несколько столетий в богатых странах восстановили равенство путем создания подлинного комфорта, например, резким увеличением продолжительности жизни богатых и бедных. Оседлое земледелие в эпоху неолита привело к появлению городов и, в конечном счете, грамотности. Начиная с 9000 г. до н.э. в Турции, например, протоиндоевропейский язык распространялся новыми земледельцами на запад, восток и север.¹³ Но земледельческие общества не обеспечивали достоинства для всех. Земледелие породило жесткую социальную иерархию: жрецы, воины, купцы/бюрократы, крестьяне и неприкасаемые - на санскрите брамины, кшатрии, вайшьи, с[h]удры, изгои. "Равенство" - это, собственно, равное достоинство, приписывание людям, скажем, двойного рождения, или предоставление им права голоса, или организация экономики, в которой даже бедняки могут купить себе кожаные ботинки или старый пикап. Равное достоинство простых людей, то есть автономия - никаких наследственных владык, а начальство только добровольное - впервые была воспринята англичанами несколько серьезно в XVII веке, в противовес различным видам "гетерономии" (правления другими), таким как теономия (правление Богом, как хотел в XVII веке Мильтон) или стасономия (правление статусом, как хотели в XIX веке Бальзак, Диккенс и Карлайл). Ранее, в елизаветинской Англии, "люди без хозяина" вызывали ужас. В XVIII веке, напротив, идея автономии восторжествовала, во всяком случае, в среде прогрессивного духовенства, а затем стала ведущей идеей романтизма, а-ля Виктор Гюго, до сих пор популярной версией которого является "Я - хозяин своей судьбы: / Я - капитан своей души", переделанная Фрэнком Синатрой и Сидом Вишсом под "Я сделал это по-своему". Хотя сторонники эгалитаризма утверждают, что рынки "порабощают" людей, и поэтому людей может спасти только принудительное освобождение маршем, которое с удовольствием обеспечивают брамины, находящиеся сейчас у власти, laissez faire позволяет вам самим управлять своей жизнью.
Равенство в малой группе - это инструмент против доминирования, "нормативное сопротивление запугиванию", по выражению Гауса. Метание камней делает группу соплеменников или, тем более, соплеменниц равной любому вождю, подобно тому, как револьвер 38-го калибра уравнивает применение силы. Не будет никакого возмездия со стороны родственников, если его брату поручат убить хулигана, или если мы все соберемся вместе, чтобы пострелять из лука или побросать камни.¹⁴ Люди, по сравнению с другими человекообразными обезьянами, необычайно искусны в метком метании, что можно видеть на примере Давида против Голиафа, оснащенного пращой, или аутфилдера, не играющего в "Кабс", который попадает в отсекающего человека. Метание камней в охотничье-собирательской группе обеспечивает равенство достоинств. Как сказал археолог Кристофер Боэм (на которого опирается Гаус), "для того чтобы ранние люди могли регулярно питаться мясом крупной дичи, необходимо было ввести решительную систему политического эгалитаризма... [и] делать это без излишних конфликтов, когда смертоносное оружие было доступно всем. . . . Такова моя гипотеза происхождения морали."¹⁵ "Смертоносным оружием" были, например, у людей позднего каменного века недавно изобретенные лук и стрелы или сотнями тысяч лет ранее ахейские ручные "топоры", которые использовались для разделки самого мяса или метания в падальщиков, а также в высокомерных потенциальных начальников.¹⁶
Гаус не слишком беспокоится о тревоге Хайека - о том, что древние распределительные чувства равенства подорвут высокопродуктивную буржуазную сделку.¹⁷ Я согласен. В аграрных обществах было много начальников, даже централизованных, и они были непродуктивны для бедных, потому что начальники забирали излишки по принуждению. Однако когда в XVII веке вынужденная иерархия начала скрипеть, восстанавливая доаграрное равенство, общества северо-западной Европы стали допускать то, что оказалось чрезвычайно продуктивным равным достоинством в современной, невооруженной форме. Люди хотят достоинства даже больше, чем они говорят, что хотят равенства доходов. И в современной экономике они его добиваются. Если мы будем упорно игнорировать равенство подлинного комфорта, если мы будем проводить популистскую политику против неравенства доходов первого действия, которое дает обогащение бедным в той же мере, в какой оно дает безделушки богатым, мы можем убить достоинство и материальный комфорт для всех остальных. Так уже было, причем неоднократно.
Зависть - сопутствующая опасность. Будучи ненасытной и разрушительной для сотрудничества, ей лучше не потакать. Можно, если захотеть, погубить свою душу, завидуя другим: "Желаю быть похожим на того, кто более богат надеждой, / Подвигом, как он, друзьями одержим, / Желаю искусства этого человека и размаха того". Левый популизм, движимый завистью, охлократия по-гречески, власть толпы, беспокойство Хайека, может нанести серьезный вред, если ему потакать. В чешской народной сказке рассказывается о том, как Иисус и Святой Петр, переодевшись, путешествуют, прося у крестьянских семей еды и крова на ночь. Наконец, щедрая крестьянская пара дает им ночлег. На следующее утро путешественники открывают свои личности, и Иисус говорит: "В награду за ваше благословенное милосердие вы можете получить все, что пожелаете". Муж и жена некоторое время совещаются шепотом, а потом муж обращается к Иисусу: "У нашего соседа есть коза, которая дает молоко для его семьи..." Иисус предвосхищает: "И вы хотите взять козу для себя?" "Нет. Мы хотим, чтобы ты убил козу соседа".
Срежьте эти высокие маки. Не считайте себя кем-то особенным. Так возник современный закон Янте, о котором я уже упоминал (спросите любого скандинава). Историк интеллекта Генри К. Кларк заметил, что срубать высокие маки - это, по выражению Адама Смита, "необщительная страсть", нежелание сотрудничать, убежденность в том, что мое положение впереди вашего важнее, чем назойливый и, вероятно, самообогащающий проект нашего предполагаемого взаимного улучшения, который вы постоянно предлагаете.¹⁸ Правая версия нулевой суммы также поддерживает иерархию и была хорошо понятна в Чехии и других странах до 1800 года. Любой ценой мы должны сохранить то распределение доходов, с которого начали. Нельзя допускать никаких нарушений, даже если [в стиле Джона Роулза] тем самым значительно повышается уровень подлинного комфорта беднейших слоев населения. Испанская пословица гласит: "mal de muchos, consuelo de tontos", т.е. широко распространенное зло утешает глупцов, давая им почувствовать, что в конце концов они равны и им некому завидовать.