Подъем китайских контр-историков важен, поскольку он происходит в жестко контролируемой политической среде и бросает вызов легитимности Коммунистической партии. Но это также часть глобальной тенденции. Если мы посмотрим на наши страны - Африку, Америку, Азию или Европу, - то увидим, что все мы переживаем бум памяти - постоянно растущее число книг, фильмов, выставок и произведений искусства, которые пытаются осмыслить настоящее через прошлое. И чаще всего об этом прошлом рассказывают очевидцы.
В западных странах эта тенденция началась после Первой мировой войны. Массовая грамотность, дешевые издания и новая киноиндустрия помогли миллионам людей понять эту травматичную войну через концепцию шока от раковины. Даже люди, не участвовавшие в боевых действиях на фронте, чувствовали, что их поколение пережило своего рода боевую травму. Такое слияние идентичности и травмы стало нормой во всем мире. За последние несколько десятилетий общая травма стала определять не только поколения, но и группы людей и даже нации: Холокост для Израиля, Нанкинская резня для Китая и геноцид для Армении.
Некоторые из этих воспоминаний происходят в материальной сфере - на полях сражений, в музеях, романах, поэзии и письмах. Однако сегодня это воспоминание происходит и в том, что ученый Джей Уинтер называет "театрами памяти" - в виртуальном мире кино, телевидения или видеозаписей судебных процессов по делам о военных преступлениях. Чаще всего предпочтение отдается устным историям, которые многие считают более достоверным рассказом о событиях прошлого, чем научные реконструкции.
Однако память - понятие неоднозначное. Как мы знаем из собственной жизни, с возрастом память меняется. Эта изменчивость особенно характерна для понятия "коллективная память". Иногда его используют для обозначения чего-то вроде неизменных воспоминаний о страданиях, заложенных в коллективной психике нации. Однако в том виде, в котором этот термин был первоначально задуман в 1920-х годах французским философом Морисом Хальбваком, он имеет более точное и полезное значение: когда люди вспоминают группами, они образуют коллектив, состоящий из индивидов, иногда исчисляемых миллионами, но каждый из которых имеет свою собственную направленность и интерпретацию прошлого. По мере того как эти люди вымирают, коллективы могут распадаться, а воспоминания угасать. Эти группы не обязательно должны включать в себя все или большую часть общества; меньшие группы тоже могут иметь коллективную память.
В этом смысле этот термин применим к китайским подпольным историкам. С помощью цифровых технологий они сформировали коллективную память и как свободная, изменчивая группа людей пытаются переписать историю Китайской Народной Республики. Возвращаясь к аналогии Алейды Ассманн, можно сказать, что эти воспоминания теперь не в хранилище, а в музейных витринах, даже если большинство китайцев не могут попасть на выставку. Этот процесс происходил медленно, в течение десятилетий. Один из способов понять, как Китай переходит от молчания к речи, - рассмотреть одного из величайших китайских писателей последних полувеков, романиста Ван Сяобо.
На протяжении конца 1970-х и 1980-х годов китайские писатели боролись с травмами эпохи Мао. Как и в императорскую эпоху, большинство писателей были слугами государства, лоялистами, которые могли лояльно критиковать, но никогда не стремились свергнуть систему. И все же они подвергались преследованиям со стороны Мао, их заставляли работать в поле или разгребать навоз за высказывание даже самых робких мнений. Многие из них писали то, что стало известно как литература шрамов, рассказывая о страданиях таких же образованных людей, как они сами. Почти вся эта литература была жалкой и бессодержательной: это были произведения людей, обиженных, но не задумывающихся о том, что они служили системе, которая убила миллионы людей.
Затем, в 1992 году, неизвестный писатель по имени Ван Сяобо опубликовал странную новеллу, пародирующую эти ранние произведения. В ней рассказывалась уморительная и абсурдная история двух молодых влюбленных, сосланных во время Культурной революции в отдаленную часть Китая неподалеку от бирманской границы. Там они вступают во внебрачную связь, их ловят чиновники, заставляют писать бесконечные признания, гастролировать по сельской местности в менестрельном шоу, воспроизводящем их греховное поведение, сбегать в горы, возвращаться для нового наказания, и так до тех пор, пока в один прекрасный день их не отпускают, нераскаявшихся и слегка растерянных.
Роман сразу же стал популярным благодаря сексу, который был вездесущим, смешным и фарсовым. После секса самым шокирующим было то, как изображены интеллектуалы. В романе Ванги они почти так же плохи, как и управляющие ими партийные хаки. Герой романа затаскивает в постель свою любовницу, затевает драки с местными жителями, бездельничает на работе и оказывается таким же хитрым, как и его мучители. Название романа усиливает ощущение абсурда. Его называли "золотым веком", и многие задавались вопросом, как это могли быть лучшие годы для кого-либо или для какой-либо страны.
Не меньшее недоумение вызвал и автор. Он жил и работал в Пекине, но не состоял в государственной ассоциации писателей. Его роман даже не был издан в Китае. Но после публикации на Тайване "Золотой век" был издан в Китае и сразу же стал хитом. Вслед за ним Ван выпустил целый поток новелл и эссе. Он был особенно популярен среди студентов колледжей, которые восхищались его цинизмом, иронией, юмором и, конечно, сексом.
На Ванга сильно повлияла его жена, Ли Иньхэ, которая известна как ведущий китайский эксперт по вопросам сексуальности. Она занималась исследованиями и писала о китайском движении геев и лесбиянок, а в последние годы выступала в защиту трансгендеров и бисексуалов.
Они познакомились в 1979 году и поженились в следующем году, опираясь в своих работах на опыт Культурной революции. Ли принадлежал к новому поколению социологов, получивших образование после запрета этой дисциплины в годы правления Мао, и пара поступила в Питтсбургский университет, где Ли получил докторскую степень. Вернувшись в Китай, они стали соавторами новаторского исследования "Их мир: Исследование мужского гомосексуального сообщества в Китае. В итоге Ли занял должность в Китайской академии общественных наук, а Ван преподавал историю и социологию в Ренминском и Пекинском университетах.
Студенческое движение 1989 года пришло и ушло. Ван дружил с Ай Сяомином, ученым-феминистом и режиссером-документалистом, которого мы встретили на съемках в трудовом лагере Цзябяньгоу, и они оба молча смотрели на протесты. У обоих были шрамы от Культурной революции, и они не были уверены в аморфном студенческом движении. Кто его возглавлял? Каковы его цели? Как и многие представители их поколения, они с опаской относились к большим, порой хаотичным движениям.
Молчание стало темой его самого известного эссе "Молчаливое большинство". 8 Ван описывает, как эпоха Мао заставила людей молчать из-за вездесущности великого лидера: его мысли, его идеи и его слова сыпались на них днем и ночью. Это оставило шрам, который для Ванга означал: "Я не мог доверять тем, кто принадлежал к обществам слова". Борьба за право голоса стала личным поиском и аллегорией для Китая в целом.
Именно это привлекло Ванга к геям в Китае. Неблагополучные группы населения молчали. Они были лишены права голоса. Общество иногда даже отрицало их существование. Затем Ванг прозрел: большая часть китайского общества была лишена голоса - не только люди с другой сексуальной ориентацией, но и студенты, фермеры, мигранты, шахтеры, жители старых частей китайских городов, подлежащих сносу, и так далее. Это были не просто несколько групп с особыми интересами, а огромная часть китайского общества.
Позже меня посетило еще одно внезапное осознание: я принадлежу к самой неблагополучной группе в истории - молчаливому большинству. Эти люди молчат по разным причинам: одни - потому что у них нет способности или возможности говорить, другие - потому что они что-то скрывают, третьи - потому что по какой-то причине испытывают отвращение к миру речи. Я отношусь к этой последней группе, и, как один из них, я обязан рассказать о том, что видел и слышал.
Самый известный исследователь идей Ванга, парижский историк Себастьян Вег, считает, что Ванг был потрясен бойней на Тяньаньмэнь в 1989 году и усомнился в том, что не поддержал протестующих. Он понял, что протестующие, какими бы благородными они ни были, представляли старый образ действий, который он больше не мог поддерживать. Они считали себя классическими интеллектуалами, которые хотели повлиять на государство, и были возмущены тем, что их игнорировали. Ван видел общество иначе. Его основная проблема заключалась в том, что оно было раздроблено на группы, которые были слишком слабы, чтобы противостоять государственной власти. Именно поэтому Китай молчал. Наконец он понял, что должен написать.
В 1991 году Ван закончил работу над "Золотым веком", над которым он трудился с момента возвращения из Юньнани в 1972 году. Не зная, как ее опубликовать, он отправил копию профессору Чо-юн Хсу, известному историку, который был его консультантом в Питтсбурге. Профессор Хсу отправил ее в United Daily News, известную китайскоязычную газету на Тайване, которая спонсировала ежегодную литературную премию. Ван выиграл и попал в то, что он назвал "сумасшедшим домом" - мир речи.
Успех "Золотого века" превратил Ванга в выдающегося публичного интеллектуала. Его слава продлилась всего пять лет, потому что он умер от сердечного приступа в 1997 году в возрасте 44 лет. Но за это время он стал одним из первых пользователей Интернета и много писал для китайских СМИ. Прямо или нет, он повлиял на целое поколение людей, таких как его друг Ай Сяомин. Другие, такие как писатели Янь Лянькэ и Ляо Иву, также начали описывать самых уязвимых членов общества, таких как заключенные в тюрьмах или жертвы эпохи Мао. Один из величайших китайских режиссеров Цзя Чжанкэ часто упоминает Вана как писателя, который вдохновил его рассказывать индивидуальные истории, а не коллективные повествования, поддерживаемые государством.