Аналогичным образом Померанц (2000: гл. 6) показывает, как в ранней современной Англии экономический рост был частично обусловлен интенсификацией местного сельского хозяйства, но дополнительное производство было перенесено на внешние периферии по примеру Афин и Венеции. Однако, по сравнению с этими двумя странами, периферийная сеть обмена Англии охватывала гораздо большие пространственные масштабы и в гораздо большей степени зависела от производства, осуществляемого рабским трудом в окружном Карибском регионе поставок. Основав колонии и плантации, Англия получила то, что Померанц называет "ветром Нового Света" в импорте продовольственной энергии и других товаров, которые, по его оценкам, к 1800 году составляли эквивалент более 10 миллионов акров среднего производства на английских фермах. Например, к 1800 году один только импорт сахара обеспечивал девяносто калорий в день от среднего потребления калорий, или примерно 4 %, а к 1901 году он составлял 20 % калорий. Система энергетического субсидирования в английском случае нарушает одно из предсказаний теории коллективных действий, а именно, что коллективные действия приведут к общему уменьшению социального неравенства за счет создания формы социальной солидарности, преодолевающей социальные барьеры. Напротив, хотя в период от позднего феодализма до раннего модерна социальная дифференциация в основной зоне несколько ослабла, эти социальные изменения частично финансировались за счет принудительного труда рабов в периферийных зонах снабжения.
Неравенство богатства
В сравнительной выборке почти треть обществ имела коммерческие связи с крупными торговыми сетями, большинство из которых выступали в качестве периферийных поставщиков сырья или других товаров в экономики основной зоны. В некоторых случаях, например в Венеции и суахилийском Ламу, прибыль получалась от торговли на дальние расстояния в роли торгового центра. Данные указывают на то, что как сырьевые поставки, так и экономика антрепотов приводили к росту экономического неравенства. Нередко контроль и налогообложение внешней торговли, являясь важными источниками государственного богатства, приводили к предсказанным формам автократического правления, основанного на экономике внешних доходов, подобной "ресурсному проклятию" современных государств-рантье. Напомним, однако, что "ресурсное проклятие", скорее всего, будет наиболее остро ощущаться в тех случаях, когда местные системы управления не отличаются высоким уровнем развития, а доходы от внешней торговли и экспорта велики по сравнению с масштабами местной экономики. Напротив, "эффект Норвегии" проявляется там, где местная экономика велика по отношению к доходам от экспорта и где эффективные системы управления были созданы до появления крупных доходов от экспорта.
Данные сравнительной выборки позволяют предположить, что в некоторых обществах, исследованных Лейном Фаргером и мной, действовало нечто похожее на эффект Норвегии. Приток богатства из экспортной экономики, по-видимому, не имел обычного эффекта, когда большинство населения признавало богатство источником политической нестабильности и коррупции. В таких случаях богатство подстегивало усилия по созданию новых институтов, направленных на поддержание приемлемого уровня эффективности и стабильности управления. Мы видим этот процесс на примере афинской демократии, где, по словам Роберта Уоллеса (1998: 17), афинский народ вступил в борьбу с "богатым высшим классом". И, согласно Вейну (1990: 75), одним из аспектов итогового институционального строительства была система обязательных гражданских пожертвований, которая ограничивала возможности богатых покровителей создавать сети клиентуры, способные оказывать чрезмерное влияние на политический процесс. В то же время существовало множество правил, снижавших возможности для коррупции среди чиновников.
Аналогичным образом в суахили Ламу организация двух приходов (митаа) служила механизмом разделения власти между "старыми" деньгами северного прихода и менее обеспеченным, часто иммигрантским населением южного прихода. Эта система предусматривала участие граждан в советах приходов, выборность должностных лиц и разделение власти путем ротации выборных диархов (принципалов), которые представляли оба прихода. По мнению Джеймса де Вере Аллена (1993: 224) и А.Х.Дж. Принса (1971: 48), эта система управления учитывала интересы различных групп населения и сводила к минимуму степень доминирования богатых семей в политическом процессе.
Как и в Афинах, и в суахили Ламу, в Венеции богатство было в изобилии, но оно осознавалось как вызов социальной структуре. Соответственно, система управления предусматривала строгий контроль над чиновниками, особенно над главным администратором, дожем. От него ожидалось, что он будет стремиться к народной любви, благосклонно относиться к бедным, обеспечивать справедливость, поставлять общественные блага и прислушиваться к голосу народа. За этим должностным лицом тщательно следили, в любой момент могли объявить импичмент, и ему не разрешалось владеть собственностью за пределами венецианской территории. По окончании каждого срока полномочий он подвергался расследованию со стороны государственных адвокатов, а его имущество подлежало штрафам и конфискации за злоупотребления.
Городские биосоциальные проблемы
В городах интенсивное и частое социальное взаимодействие позволяет создавать новые социальные союзы между людьми и группами, а компактность обеспечивает эффективность передвижения, что стимулирует рост торговли. Однако в условиях предсовременности города неизбежно потребуют творческого решения институциональных проблем, чтобы справиться с притоком иммигрантов и смягчить угрозы здоровью и безопасности, включая пожарную опасность, болезни, этнические и сектантские конфликты, а также острую конкуренцию за дорогостоящие пространства. Я предполагаю, что подобные городские биосоциальные проблемы станут генеративными силами для социальных, технологических и культурных инноваций и изменений в направлении коллективных действий; только более коллективные правительства будут обладать необходимым институциональным потенциалом для облегчения городских недугов. Жители городов не только будут рады политическим переменам, но и могут дать им важный импульс (отмечу, что социолог Кастельс [1978] приводит этот аргумент для современных европейских городов). В качестве примера можно привести период правления династии Мин, когда система самоуправляемых кварталов (система баоцзя) была преобразована в структуру административных зон, управляемых наемными чиновниками центрального государства. Эта реформированная модель управления городом была установлена, в частности, в ответ на требования городской бедноты и среднего класса, которые заявили: "Мы хотим налоги" в обмен на государственные услуги, которые должны были заменить коррумпированные и неэффективные местные организации на уровне кварталов.
Пограничный социальный процесс: Рынки как места социального разжигания и эгалитарного воображения
"Экономика [Древней Греции] постоянно заявляет о себе и угрожает вырваться из нормативных рамок, наброшенных на нее полисом". (James Redfield 1986: 52)
Гандианское антиколониальное движение за отказ от сотрудничества в Индии "утвердило свое присутствие в "экстерриториальном" пространстве рынка... [a] . ...выбор места для интеграции в воображаемое большое сообщество". (Anand Yang 1998: 164)
Для берберов Блед-эс-Сиба ("Земля наглости") "не будет преувеличением сказать, что жизнь племени почти целиком проходит на рынке. Это место, где собираются туземцы; здесь они не только обеспечивают свои повседневные нужды за счет продаж, но и обмениваются идеями, передают политическую информацию, делают заявления власти и формируют реакцию на них... зарождаются политические заговоры, поднимается общественный резонанс, выдвигаются широкомысленные предложения и вынашиваются преступления". (из Э. Дутте, Мерракеш, Марокканский комитет, 1905 г., цит. по Benet 1957: 193)
"Рынок оставался как социальным, так и экономическим центром. Это было место, где совершались сто и одна социальная и личная сделка; где передавались новости, ходили слухи и сплетни, обсуждалась политика (если вообще обсуждалась) в трактирах или винных лавках вокруг рыночной площади. Рынок был местом, где люди, поскольку их было много, на мгновение ощущали свою силу". (E. P. Thompson 1971: 135)
Я предлагаю принять во внимание еще одну возможную движущую силу социальных, технологических и культурных изменений, а именно то, что важная отправная точка для коллективных действий может быть найдена в рыночных пространствах. Предлагая этот исходный источник коллективных действий, я не занимаю позицию современных рыночных фундаменталистов, утверждающих, что только рынки обеспечат оптимальное решение социальных проблем. Напротив, я указываю на географическую маргинальность, сакральность и лиминальность, а также самоуправление как на силы, способствовавшие созданию новых способов культурного понимания и форм социального общения и организации, которые распространились на другие сферы, включая политическую.
Идея о причинно-следственной связи между рынком и социальными изменениями в сторону эгалитаризма отнюдь не нова. Например, Альберт Хиршман (1977, 1982) описал аргументы Адама Смита, Томаса Чалмерса и других, которые рассматривали рост торговли как стимул для развития рационального мышления и морального поведения, способного служить защитой патрицианских интересов. В XIX веке экономист Давид Рикардо предположил, что государство само по себе развивалось для того, чтобы оказывать управляющие услуги рынкам. В последнее время Родни Хилтон и другие историки доказывают центральную роль рынков в социальных и культурных изменениях в Англии эпохи раннего Нового времени. Аналогичным образом, ученые, следующие традициям Бахтина, писавшего о народной культуре карнавала и рынков, указывают на то, как оппозиционные и лиминальные качества этих мест сделали их инкубаторами эгалитарного переосмысления. Обобщая эту литературу, Сталлибрасс и Уайт (Stallybrass and White, 1986: 27) предлагают "думать" о рынке, представляя, как он нарушает идентичность и как он приводит к "смешению категорий, которые обычно держатся отдельно и противоположно: центр и периферия, внутри и снаружи, чужой и местный... высокий и низкий...". На рынках чистые и простые категории мышления оказываются озадаченными и односторонними. Только гибридные понятия подходят для такого гибридного места". Новизна моего предложения заключается в том, чтобы утверждать, что рынки способны спровоцировать изменение культуры и поворот к коллективным действиям вне контекста истории западного модерна.