Когда наконец рассвело, а врага было ни слуху, ни духу, армию охватило такое ликование, что можно было подумать, мы уже добрались до Аттики. Вскоре мы вышли к морю, и один его вид еще больше воодушевил нас всех. Может, у нас и не было кораблей, но мы по-прежнему были афинянами, и глядя на бескрайний синий простор заставлял, чувствовали себя почти как дома. Мы вышли на большую дорогу и постепенно наша скорость возросла. Считалось, что мы будем идти по этой дороге до реки Каки-чего-то там (у меня очень плохая память на названия длиннее двух слогов), а там свернем вглубь острова, чтобы соединиться с какими-то дикарями, нашими союзниками. Вроде бы у них было полно конницы и легкой пехоты, и они ненавидели сиракузцев; мы должны были встретиться с ними вот-вот.
В восторге от того, что по нам не стреляют, мы вели себя, как пьяные; сиракузцы висели у нас на плечах четыре дня кряду и эффект был кумулятивным. Мы принялись петь и только что не плясать, и рассуждали, каковы были их планы и как они нас потеряли. Хотелось бы увидеть лица их стратегов, Гермократа и Гилиппа-спартанца, когда они обнаружили пустой лагерь, и теперь даже не догадывались, каким путем мы улизнули! По их обыкновению, полагали мы, сиракузцы скорее всего немедленно обвинят Гилиппа в предательстве (что они и сделали) и отрубят ему голову (а вот этого он избежал). Мы воображали, какой они в данный момент ведут диалог; например:
♦
Гилипп: Что ж, упустил ты их.
Гермократ: Уверен, минуту назад они здесь были. Проклятье, все валится из рук: иголки, амфоры, победы.
Гилипп: И где ты видел их в последний раз? В другом кармане поискал? Я точно помню, что оставил их тебе.
“Гермократ: А может быть, Сикан их видел?. Эй, Сикан!..
♦
Мы добрались до реки Как-там-ее и обнаружили, что здесь случилась битва. Сиракузцы перегородили в этом месте дорогу стеной, и люди Никия, очевидно, прорвались сквозь нее, поскольку она была повалена, а пространство вокруг усыпано мертвыми телами. Отличить убитых афинян от убитых сиракузцев не было никакой возможности, но мы, естественно, решили, что все они сиракузцы. Мы радостно закричали и замахали копьями, как будто сами одержали победа, и внезапно почувствовали, что можем и выбраться. Никий оставил несколько человек в арьергарде, и они рассказали, что его отряд наступает в направлении реки Эриней, которая протекала чуть дальше; ему удалось связаться с дружественными местными, которые заверили его, что лучше всего двинуться этим путем, поскольку так проще добраться до гор. Мысль о том, что на свете существуют дружественные местные, невероятно вдохновляла, и мы направились к Эринею.
Теперь мы двигались медленнее, поскольку причин для спешки больше не было; тут мы ощутили, насколько голодны. Вскоре мы поравнялись с обширным поместьем с пятью большими амбарами, совершенно пустым, если не считать сумасшедшей старухи, брошенной, очевидно, на верную смерть. Поскольку время обеда как раз наступило, все расселись, чтобы поесть. Помню жужжание разговоров, первое за много дней — словно пчелы загудели на залитых солнцем полях после многих дней дождя. Кто-то нашел закопанные хозяином амфоры с вином, и мы все на него налегли. Мы словно оказались на пикнике, которые горожане любят устраивать на холмах вокруг Фил.
И тут-то они и возникли на дороге за нами — сиракузские всадники. Никогда не забуду, как в одно мгновение стало тихо, когда двадцать тысяч человек замолчали одновременно. Наступила такая тишина, что стал слышен крик удода вдалеке и шум ветра в кронах деревьев. Не знаю почему, но я понял, что здесь-то все и закончится. Я допил вино, встал и отряхнулся.
Думаю, Демосфен был поражен не меньше, чем все остальные, но быстро взял себя в руке и попытался построить нас в боевой порядок, собираясь дать битву здесь и покончить с этим. Но несмотря на то, что он ходил среди нас, выкрикивая приказы своим уверенным, слегка надсаженным голосом, никто даже не пошевелился — никто не видел в этом смысла. В конце концов мы задвигались и кое-как выстроились, скорее уж из уважения к Демосфену, чем для битвы; к этому времени сиракузцы, если можно так выразиться, уже вывели на сцену свой хор. Казалось, их стало еще больше: бесконечная серо-бурая линия вооруженных мужчин.
Демосфен приметил большой, огражденный стеной сад за усадьбой, и решил, что ограда послужит защитой от вражеских стрел. Не знаю, как он планировал из него выбираться, но не исключено, что он не думал так далеко вперед. Он повел нас туда, и сиракузцы не стали мешать; они двигались параллельно и смотрели на нас, как собака на мышь. Они дождались, когда все мы укрылись в саду. Затем они атаковали.
Не знаю, доводилось ли вам попадать под проливной дождь, под ливень, когда вода обрушивается с небес с такой силой, что причиняет боль, а когда вы пытаетесь укрыться от него под деревом или скалой, то все равно наполовину промокаете насквозь. Ну так вот, стена служила настолько же надежным укрытием, как то дерево, пока сиракузцы осыпали нас стрелами и камнями, час за часом. После первых нескольких залпом дождь стрел нельзя было бы назвать проливным — он скорее моросил, поскольку они решили не тратить стрел впустую и били прицельно. К несчастью, Демосфен ошибся в оценке и размеров сада, и высоты его стен. В результате этого просчета (его мог бы сделать любой), мы сгрудились так тесно, что едва могли двинуться, а стены были чуть-чуть низковаты, чтобы обеспечить надежную защиту. В итоге сиракузцы получили прекрасную мишень для стрельбы; очень много стрел, впрочем, пропало зря, поражая уже мертвых. Мы, разумеется, подняли щиты, но вскоре они сделались как решето и стали бесполезны, а кроме того, мы так устали и отчаялись, что не могли долго выносить их вес.
Мне удалось не оторваться от Калликрата и его друзей, и мы сгрудились вместе под самой стеной. Будучи маленького роста, я оказался защищен гораздо лучше, чем большинство, рослый же Калликрат представлял собой куда более удобную цель. Когда на моих глазах стрела отскочила от его шлема, у меня сердце ушло в пятки, но он громко выругался, и я понял, что с ним все в порядке.
С течением времени мы начали испытывать муки неподвижности из-за тесноты; и даже не будь мы так скучены, я думаю, никто не рискнул бы сдвинуться с занимаемого им места. Примерно через три часа я ткнул Калликрата локтем.
— Калликрат, — сказал я. — Хочу тебя спросить кое о чем.
— Ну?
— Помнишь, как ты нашел меня тогда, после чумы?
— Да.
— Что ты тогда подумал?
Он дернул головой и уставился на меня.
— Какой странный вопрос, — сказал он. — Честно говоря, я не помню. Если ты не забыл, я тогда только вернулся из похода в Мессению. Филодем послал меня узнать, что случилось с твоей семьей, и в живых я застал тебя одного. Наверное, я был потрясен; Город после чумы был ужасным зрелищем.
— Таким же, как это?
Я услышал короткий смешок.
— Не знаю. Для меня дела сейчас обстоят хуже, но здесь гибнут только мужчины, а тогда меня больше всего потрясли мертвые женщины и дети. Наверное, нам привычна мысль, что мужчина может умереть раньше срока, но женщины и дети должны быть защищены от таких несчастий. Все-таки, думаю, чума была хуже из-за бессмысленности и случайности жертв. Сегодняшний день, может быть, принесет нам поражение — но им-то победу. Для кого-то он обратится во благо. Но чума...
— Я думаю, это хуже чумы, — сказал я. — Может, потому что сейчас я достаточно стар, чтобы понимать, что происходит, а тогда был ребенком.
Калликарт вздохнул.
— Никогда не думал, что у меня может возникнуть проблема выбора наихудшего времени в моей жизни. Какая ужасная необходимость — выбирать из многих зол.
Я хохотнул.
— Не знаю, — сказал я. — Все происходило так постепенно. Когда мы только прибыли, казалось, что мы проглотим Сицилию и двинемся на Карфаген и Оловянные острова. После Эпипол самое худшее, чего мы ждали — что вернемся домой, не взяв Сиракузы в этом году. Потому было морское сражение, и мы еще больше пали духом, потому что теперь надо было идти в Катану пешком, но никто не сомневался, что мы до нее доберемся. А теперь взгляни вокруг. Как до такого дошло?
Калликрат помолчал и ответил:
— Мы счастливые люди, ты и я. Мы присутствуем при том, как меняется мир.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Подумай, — сказал он мягко. — По ту сторону стены армия, собранная из маленьких людей, трехакровых людей или вовсе безземельных. А по эту сторону — хозяева десяти и более акров, большие люди. И маленькие люди сейчас добивают больших; что ж, такое, наверное, происходит не в первый раз, хотя так быть и не должно. Если подумать, спартанцы раз или два терпели поражение от своих илотов, так что ничего уникального тут нет. А вот что и вправду внове и что изменит лицо мира, так это что они не позволили нам уйти восвояси, когда побили нас — он помолчал, утирая пот с лица; становилось все жарче и жарче. Потом продолжил: — Они собираются уничтожить нашу армию, чего бы это ни стоило. Я размышляю об этом с того самого момента, как мы оказались в саду, и не могу припомнить ни единого подобного случая.
Я не совсем его понимал, но не стал уточнять. Мне было просто приятно слышать его рассудительный голос, звучащий так разумно и авторитетно. Все было как в прежние времена, когда он растолковывал мне, мальчишке, тонкости политики.
— Вот это и есть самое главное в происходящем, — продолжал он. — Эти люди не просто хотят победить в сражении, сложить трофей и прослыть героями. Они хотят убить нас всех, и выполняют это свое намерение так эффективно, как только возможно. Они знают, что героями им не стать — для этого у них слишком мало денег, они не могут позволить себе доспехи. Но ненависти у них достаточно. Я никогда не думал, что один народ может так сильно ненавидеть другой. С этого дня между Афинами и Сиракузами никогда не будет мира; Афины и Спарта то и дело заключают мир, чтобы объединить силы против персов, афинские послы приезжают из Спарты и говорят, что спартанцы вполне неплохие парни, они пьют, как мы, и для чужеземцев довольно неплохо поют. Нет, мы совершили ошибку, явившись сюда. Отныне война перестанет быть безопасным занятием. А значит, только боги ведают, что станет с Афинами.