Он поднял руки, вцепился в дверные поручни. Свинцовая тяжесть давила его к земле…
Потом он открыл глаза. Закостеневшие пальцы мертвой хваткой сжимали холодную железную скобу. Он попытался разжать их и застонал. В ту минуту он ничего не знал об окружающем мире и висел сейчас на онемевших пальцах, по кусочкам восстанавливая свои связи с жизнью.
Пальцы зашевелились. Скоба отпустила его, и он шагнул вперед как слепой. С огромным усилием, точно взбираясь на крутой подъем, сделал еще несколько шагов, покачнулся, взмахнул руками и пошел туда и обратно, как маятник, которому толчком не дали остановиться. «Пломбы!» — сверкнуло вдруг в оживающем сознании. Бешено заколотилось сердце; каждый удар больно отдавался во всем теле. Нет, пломбы в полном порядке! Так что же его мучает сейчас?
Он медленно прошел вдоль вагонов, разглядывая свинцовые пуговички, припаянные к проволоке, напряженно стараясь вытянуть из памяти что-то тревожащее, полузабытое…
И вдруг он вспомнил: недавно, может быть, несколько минут назад, он видел какого-то человека в черных перчатках, который крался к вагону с острогубцами в руке; вспомнил, как обдало его сухим жаром с головы до ног…
— Значит, я все-таки спал? — сказал он вслух. — И даже видел сон! Плохо! Безобразие!
Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Во рту металлический привкус, живот переполнен. Шатаясь, он обошел теплушку, сполз с насыпи в заиндевевшие кусты. Темное небо было над ним, кружок луны просвечивал, как незаштопанная дыра. Между буферами теплушек замигал зеленый фонарик.
Авангард торопливо полез обратно по насыпи, уже видя перед собой оживленное лицо Башкатова…
— Это наркомпродовские? — спрашивал чей-то незнакомый голос. — А кто же тут имеется?
— Здесь! — хрипло крикнул Авангард и полез через буфера, с трудом удерживаясь, чтобы не свалиться.
Он увидел человека в длинной кавалерийской шинели, в шапке с нашитой звездой, в очках с толстыми стеклами. Рядом стоял главный с зеленым фонариком. Авангард выпрямился, сделал несколько нетвердых шагов.
— Документы! — произнес военный.
Негнущимися, чужими пальцами Авангард полез в карман, достал конверт.
— Ну-ка, посвети! — сказал военный и стал просматривать бумаги, возвращая их Авангарду одну за другой.
Потом он вынул из полевой сумки какой-то бланк, склонился над ним.
— Здесь кто сопровождающий? Товарищ Башиков?
— Башиков?! — переспросил Авангард. — Нет, Башикова здесь нет… Здесь Башкатов!.. А что? Как там дела?
Упоминание о Башкатове, звук его фамилии обрадовали, как будто он уже видел шагающего к вагону Еремея Петровича. Ему даже захотелось улыбнуться. Отныне быть Башкатову Башиковым!
— Значит, перепутали несколько букв! — сказал военный, не отвечая на вопрос. Он в упор взглянул из-под стекол на Авангарда. — Вы что, товарищ, больны?!
Авангард посмотрел на два блестящих стекла, уцепившихся дужками за складку переносицы. «О, даже на вы!» — подумал он. Кажется, это было с ним впервые в жизни. Наверно, все люди, которые носят очки, очень вежливы…
— Нет, я не больной! — ответил Авангард и сам удивился, до чего убедительно прозвучали у него эти слова. — Вот… жду товарища!
— Ждете товарища, — повторил военный.
В это время с платформы закричали:
— Смирнова-а! На прово-од!
Военный побежал через рельсы.
Авангард привалился к теплушке. Похоже было со стороны, что какая-то невидимая рука безостановочно встряхивает его за воротник.
— Как же поедешь дальше? — строго спросил военный. — Ведь на ногах не держишься!
— Ничего, пройдет! — коротко ответил Авангард и стал глядеть в сторону.
Главный поставил фонарик на шпалу и заговорил, сокрушенно покачивая головой:
— Эх, парень! Рано ты полез в эти дела! Зелен, брат, ты еще, как гусеница!.. В другое бы время тебе бы, знаешь… штаны долой — и березовой каши!.. Вот и сказ весь!
Авангард уже твердо знал, что с некоторыми из так называемых взрослых людей спорить не имеет никакого смысла. К таким людям надо относиться или снисходительно, разговаривая о том, что доступно их пониманию, или сразу же пресекать их.
— Это в другое бы время! — сухо бросил он. — А сейчас время не то.
— Да, за словом вы нынче в карман не лезете! — нахмурился главный и помолчал. — А твой товарищ, он что — семейный?
— Товарищ — один! — еще суше ответил Авангард, точно лучину переломил. Он надеялся, что главный отвяжется от него, но тот, видимо, еще полностью не высказался…
— Да-а-а… бобыль, значит!.. Оно и лучше… Одному отвечать!
Авангард с раздражением передернул плечом, но промолчал: какие все-таки странные люди! За что отвечать Башкатову? Что он, украл что-нибудь?!
Наконец главный ушел, помахивая фонариком. После его ухода Авангард опять прислонился к стене теплушки. Под ногами исчезло ощущение твердой земной опоры, они сделались бескостными, тряпичными. Фонарный столб закачался перед глазами. Присесть бы прямо у колеса, в снег, закрыть горячие веки…
Он пошевелился: у него был уже маленький опыт. Нельзя стоять на месте. Надо двигаться.
— Ага! — громко и торжествующе сказал он. — Вот как мы будем действовать!
Рассвело. Скрипучий фонарь на столбе стал прозрачно-желтым. Вокзальное окно уже не выделялось так резко на темной стене. Из дверей вышли на платформу военный в пенсне и широкоплечий комендант. Они долго глядели на поезд, о чем-то переговаривались, потом направились к задним вагонам, прямо к Авангарду.
Комендант жадно курил; лицо у него было бурое, воспаленное. Военный крепко сжал губы, потом сказал Авангарду:
— Я думаю, что мне нет необходимости подготавливать вас… Дело в том, что товарищ Башиков…
— Башкатов! — сказал Авангард.
— Да, товарищ Башкатов, — поправился военный. — Благодаря товарищу Башкатову был захвачен пулемет и удалось быстро разоружить банду!.. Можно сказать, что товарищ Башкатов погиб геройски, сражаясь с осатаневшими врагами… — Он быстро взглянул на Авангарда. — Нам пришлось потерять еще четырех товарищей с этого поезда, в том числе одну женщину, фамилию которой мы еще не установили… По желанию рабочих и крестьян павшие бойцы будут похоронены в селе Троицком в братской могиле… Товарищи, участвовавшие в операции, скоро приедут сюда на подводах. Путь у Мохова восстановлен!
Он говорил еще что-то, но слова точно относило порывами ветра. «Уточнить… — слышал Авангард, — дальнейшее…» Он напрягал все силы, чтобы схватить полностью то, о чем говорил ему человек в пенсне, и все-таки что-то самое главное ускользало от него.
— Вы же совсем больны, товарищ! — сказал вдруг военный. Он снял очки; у него оказались маленькие светлые глаза с очень добрым выражением. — Понимаете, с этим шутить нельзя! Бывает так, что приходится слезать с поезда — и прямо в дорожный госпиталь.
Авангард сжал кулаки. Отросшие ногти впились в ладони.
— Нет, ничего особенного, — ответил он. — Мучает простуда. Пройдет!
— Будем надеяться!.. Дальше, пожалуй, никаких особых приключений не предвидится! — Военный понизил голос почти до шепота. — Я хочу вас предупредить о мероприятии, которое будет проводиться… Сейчас мы удалим из вагонов всех поголовно… Всех до единого проверим!.. Людей у нас мало… Зорко наблюдайте, чтобы кто-нибудь не воспользовался гостеприимством у вас на крыше или даже под вагонами, не прилепился бы с той стороны! Оружие у вас имеется? — Он покосился на кобуру. — Наган? Патроны к нему? Отлично! Надеемся на вас!..
У телефона бесновался человек в кожаном пальто; кобура и бинокль съехали у него на спину.
— Черт вас раздери совсем! — кричал он, накручивая ручку. — Какая станция? Какая станция?
Авангард перегнулся через барьер. Листок бумаги вздрагивал у него в руке.
— Телеграмму…
— Нельзя! — не глядя ответил телеграфист. — Тут на очереди сутки ждут! По особому распоряжению.
— Мне без распоряжения! — крикнул Авангард. — Без очереди! Вот мой мандат!
С ненавистью он смотрел на телеграфиста и ждал ответа.
— Давай! — сказал телеграфист.
Он взял протянутый листок, подчеркнул остро очиненным карандашом кривую строку.
«Башкатов погиб бою станция Липская вагоны порядке еду дальше Москву Авангард».
Проехали Масурово, Гальшу, Сеткино. Пошли северные ветлы. Воронье задумчиво сидело на придорожных столбах. Возник из снежного тумана город Ревда. Здесь поезд брали приступом; охрана стреляла вверх, сыпались стекла…
Три человека, навьюченные огромными мешками, долго кружились вокруг прицепных товарных вагонов. У последнего вагона, неподвижный, словно замерзший, стоял невысокий парнишка в рыжей кожанке, сжимая рукой тяжелый наган. Трое пошептались, один подошел к вагону.
— Мы с товарищами думаем, — вкрадчиво начал он, — что, если бы вы убрали эту штучку… мы бы потолковали… Есть очень хорошее дело насчет ехать до Москвы…
Он заглянул под надвинутую шапку и попятился:
— Ну ладно же, ладно!.. Ничего я такого не говорил.
Поехали дальше.
Авангард перестал делать зарубки на косяке, потерял счет дням. Ночью ему слышалось, будто с вагонов срезают пломбы. Он судорожно тащил тяжелую дверь. Никого не было. Падал снег. Даже на стоянках ему казалось, что колеса отбивают под полом свой чугунный бесконечный такт.
— Держишься? — заглядывал к нему главный. — Держись крепче! Я тебя сейчас угощу гостинцем, ты такого и не слыхивал… Как раз для болящего!.. Называется какава!.. Тут одна спекулянтка растерялась… Садись, похлебай…
И снова колеса стучали у самого виска. Авангард затыкал уши, обматывал голову мешками и орал дикие песни, чтобы отогнать подступающий бред.
Иногда казалось, что болезнь отходит. В такие минуты Авангард упорно думал о Башкатове. На гвоздике осталась висеть прокуренная до черноты, изогнутая трубочка, — в сутолоке Башкатов забыл взять ее. Он объяснял Авангарду, что эта трубка была с ним с четырнадцатого года, что она любит хороший табачок, от махорки же сопит и злится…