Стою перед ней на коленях, по пояс в воде, она сидит напротив. Аккуратным движением развожу ей колени, чтобы соединиться с нею полностью. Она не сопротивляется, лишь немного краснеет, опуская глаза и являя моему взору скрытую под водой желанную пушистую область тёмно-медного цвета. Я обнимаю Доменику за талию и прижимаю к себе. Словно кусочки мозаики, изгибы, выступы и впадины наших тел находят друг друга и гармонично соединяются в цельную картину. Чувствую, как моё мальчишеское достоинство соприкасается под водой с почти раскалённым — по моим ощущениям — участком женской плоти. Я знаю, что не могу войти, но сделаю всё, чтобы компенсировать этот недостаток. Обхватываю её за бёдра и немного приподнимаю над деревянной поверхностью, чтобы создать тот угол, под которым наши тела будут максимально близки.
Под прозрачным покрывалом воды я чувствую долгожданное тепло мягкого женского тела, приближаюсь к ней и прижимаюсь всей своей поверхностью, словно пытаясь слиться с нею в одно целое. Дыхание Доменики становится ещё более прерывистым, она обнимает меня за плечи и прижимает ещё сильнее, ещё ближе, так, что я чувствую, как твердеют и крепнут её девичьи тёмно-розовые соски и как сморщиваются области вокруг них. Ощущение невозможно подделать, и я это вижу.
— Te amo… voglio… mio dolce bambino… — шепчет Доменика на своём родном языке, в то время как я покрываю поцелуями её тонкую изящную шею.
— Я люблю тебя, душа моя, сокровище моё, — тихо отвечаю я по-русски, обнимая и лаская шёлковую поверхность обнажённых плеч.
— Je t’aime, ma lumière, — с придыханием шепчет она по-французски, проводя рукой прерывистую линию по моему совершенно безволосому животу, по костлявым мальчишеским бёдрам.
— I love you, my only desire, — шепчу в ответ по-английски, судорожно оставляя на её шее и груди тёмно-розовые следы своей страсти — не могу сдержаться, меня тянет к ней магнитом.
— Σ ‘αγαπώ, τη ζωή μου*, — отвечает она на греческом, подаваясь мне навстречу и подставляя под поцелуи свою изящную грудь.
Несколько медленных движений по касательной, и я чувствую, как сила трения стремится к нулю, а мой невозбуждённый орган плавно идёт по скользкой поверхности.
— Console.WriteLine(I.Love(you)), — воодушевлённо и страстно отвечаю я уже на «си-шарп», по очереди охватывая горячими губами твёрдые, выступающие соски и проводя языком концентрические линии вокруг них.
— Te quiero, cariño, — испанский, как без него — язык абсолютной страсти! При этих словах она сжимает мою руку… Её дыхание становится ещё более прерывистым.
Несколько более интенсивных движений, и Доменика, стоически стиснув зубы, изгибается дугой интеграла, впиваясь ногтями мне в плечи, а потом… Потом отпускает. Дыхание становится ровным. Я нежно целую её губы и покрасневшие щёки, покрытые капельками пота. Она прекрасна и… просто невероятно чувственна.
Вода остыла. Не желая, чтобы моя возлюбленная замёрзла, я по-быстрому выбираюсь из ушата и вновь так же залихватски вытаскиваю оттуда свою возлюбленную и аккуратно опускаю на шёлковые простыни. Лёгким движением она избавляется от всех шпилек в причёске, и медные волны мягко падают ей на плечи. Я невольно залюбовался: Доменика возлежит на кровати, как Даная с картины Рембрандта — такая же чувственная и манящая к себе, такая прекрасная. Доменика. Моя единственная радость и печаль. Нет, похоже, что всё-таки замёрзла. По-быстрому наливаю вино в бокалы и один из них протягиваю ей. А затем с блаженной улыбкой забираюсь на кровать, поближе к ней.
— За нас, любовь моя, — я касаюсь её бокала своим, она улыбается и щурит глаза.
— За нас, любимый, — отвечает Доменика и отпивает из бокала флорентийское вино.
Лежим и, не спуская глаз, смотрим друг на друга. Словно какие-нибудь Амур и Психея со скульптурной группы. Я настолько взволнован, меня переполняют эмоции, я не утолил до конца свою жажду обладать ею, я хочу её вновь. В очередной раз я оценил то преимущество, которым обладают мне подобные: бесконечное желание, бесконечное ощущение полёта… Или, может быть, это ты так действуешь на меня, Доменика?..
— Хочешь?.. — я спрашиваю, не смея продолжить, но она понимает без слов и с улыбкой ставит бокал на тумбочку, а затем — просто раскидывает руки, приглашая меня в свои горячие объятия.
Не говоря ни слова, я вновь обнимаю её за талию и прижимаю к себе. Нежно провожу линию от ключиц до середины бёдер. Чувствую лёгкую дрожь. О, прав был юный «виртуоз» из театра — ты невероятно чувствительна! Не прекращая движения, целую нежные губы, шею и плечи. Из груди Доменики вырывается вздох. Моя рука словно смычок скользит по мягкому вьющемуся волосу самого прекрасного инструмента. Несколько мгновений — и я чувствую пламя Везувия на кончике пальца…
Импровизированный концерт закончился так же быстро, как и начался. Я почувствовал это и немедленно вышел из недр своего заоблачного счастья. Теперь мы лежим рядом на кровати, любимая прижимается ко мне, пытаясь отдышаться и в то же время покрывая хаотичными поцелуями мою левую руку — свободную от обручального кольца и аметистового княжеского перстня, свободную для любви.
— А ты? — наконец, обеспокоенно спрашивает Доменика.
— Что — я? — вновь не понимаю я.
— Хочу сделать приятное тебе, — поясняет она.
— Прости. Но я никому и никогда не позволю прикоснуться к своей… к той самой точке, — запнувшись, объясняю я.
— Ты не понял, — невинный взгляд вновь лишил меня разума. — Я хочу совсем другое, — в этот момент её взгляд упал на моё жалкое достоинство, не скрытое одеялом.
— А, ты об этом. Но, не хочу тебя разочаровать, — я пытаюсь говорить как можно мягче. — Ничего не получится. Сломанный фонтан никогда не заработает.
— Ты сам не знаешь, о чём говоришь. Доверься мне, любимый. Ты испытаешь большее.
Более не сопротивляясь, я отдаю себя полностью своей возлюбленной, своей прекрасной супруге. В одно мгновение она скользнула вниз и жадно объяла своими горячими губами мой ничтожный мальчишеский орган. Сказать, что я почувствовал хоть каплю возбуждения — я не мог. Но вместо этого я почувствовал что-то волшебное, невероятное. Ощущение невыразимой близости и доверия. Она нежно ласкает его тёплыми, шёлковыми губами и влажным бархатным языком, и ради этих ощущений я готов умереть. Сладкое действо продолжается минут десять, я удивляюсь, как это она не устаёт от столь монотонных движений! Но нет, кажется, что ей так же приятно, как и мне. Вспомнилась та нелепая сцена в доме Альджебри, когда мы-негодяи напоили «поющего лиса»:
— Я хочу!
— Что?
— Игрушку!
Сердце сжимается. Неужели ты и вправду хотела этого?.. Но, как бы то ни было, сейчас я спокоен: я смог дать тебе то, что ты хотела, значит, я всё-таки заслуживаю этого счастья — быть с тобой рядом.
Прошло минут пятнадцать. Да, я не достиг «высшей точки», но мне и не нужно. Что это по сравнению с тем, что я испытал? Что лучше — сгореть мгновенно или медленно плавиться от сладкого огня?..
…За окном шумел ветер, сдирая последние листья с деревьев. А в тёплой, уютной комнате княжеского дворца двое абсолютно сумасшедших музыкантов со всей страстью отдавались друг другу.
— Я твой должник, Доменика, — с усмешкой шепчу я, когда она, устав от бессмысленного для меня и от желанного для себя действия, поднимается ко мне и укладывается рядом со мной на шёлковые простыни. Надо сказать — скользкие и неприятные наощупь, не то, что привычные мне с детства хлопчатобумажные.
Она лишь хитро смеётся: видимо, понимает, о чём речь. Недолго думая, теперь я спускаюсь на уровень её точёных бёдер и касаюсь губами мягкого женского животика. Чувствую волну мурашек, предвестников грядущего наслаждения. Судорожно целую пушистую треугольную область, а затем… затем пробую на вкус тот плод, что ещё сутки назад был для меня запретным. Но теперь я дорвался, и меня уже не остановить.
Крышу унесло мгновенно. Ни один алкогольный напиток никогда не оказывал на меня такого пьянящего и сводящего с ума воздействия. Терпкость, горечь и сладость, только так я мог охарактеризовать те ощущения, которые испытал в тот момент. Словно мягкий, скользкий и вяжущий язык плод «божественного огня»*. Я просто тонул в этой горькой амброзии и сладко умирал в нежных объятиях любимой.