Наташа даже помнила, как это произошло.
Тот день они с Петром Петровичем провели в деревне, где у того остался от матери небольшой, но вполне крепкий домик. Время быстро летело среди густой одуряющей зелени под непрерывное стрекотание кузнечиков. Разомлевшей на солнце Наташе чудилось, они исполняют какую-то симфонию — необычную, но вместе с тем исполненную неведомого и глубокого смысла. Такой представлялась Наташе с некоторых пор и собственная жизнь. Петр Петрович, помнится, сказал ей, что этот день для него счастливый: ночью он закончил главный труд своей жизни — анализ социально-политической жизни Древнего Рима периода от битвы при Пидне до смерти Суллы, а рядом с ним Наташа, не будь которой, он бы этот труд никогда не закончил. Возвращались ночью на машине. Она быстро бежала вдоль леса, вдоль темных и освещенных деревень, мимо автобусных остановок, в глубине которых тлели красные точки сигарет. Недалеко от города, где главное шоссе пересекалось со второстепенным, происходило зловещее столпотворение. Мутный свет прожекторов, пожарная машина, «Скорая помощь», хмурый милиционер, раздраженно показывающий жезлом: проезжайте, проезжайте, не задерживайтесь, вас на сей раз это не касается! — все свидетельствовало, что произошла дорожная катастрофа. Так оно и было: на обочине, как бы склонив от ужаса голову, стоял недвижимый МАЗ с выбитыми стеклами, а в кювете прямо под исковерканным дорожным столбиком лежали колесами вверх разбитые в лепешку «Жигули», я рядом… нечто, накрытое то ли брезентом, то ли одеялом. Наташа успела разглядеть высовывающиеся из-под брезента или одеяла три пары ног, одни — детские. Петр Петрович тоже, естественно, все видел. Через минуту шоссе уже казалось совершенно обычным, а промелькнувшее… мимолетным сном. Дрожащей рукой Петр Петрович нажал кнопку магнитофона. Французский певец призрачной, хрупкой стеной (почему-то вдруг вспомнилось, что и его уже нет в живых) как будто отделил их от тех, лежащих под брезентом или одеялом. И с каждым мгновением стена неизбежно упрочивалась, потому что они были живы, ехали на машине, слышали музыку. «Боже мой, — прошептал Петр Петрович, — как мы беззащитны перед… всем. Мне не хочется жить, когда я думаю, что не в силах защитить тебя…»
Вот тогда-то совершенно для себя неожиданно, ведь думала о другом, Наташа решила: все, прощай Димочка! — и немедленно забыла о нем, словно Димочка провалился сквозь землю, растворился в воздухе.
Но через несколько дней он напомнил о себе, причем весьма оригинально — сделал Наташе предложение. Он произносил слова несвязно, срывающимся голосом, и Наташа поняла: дело дрянь. Опа почувствовала себя как если бы пришла на пляж загорать, а ее там застал град величиной с голубиное яйцо. Но ей почему-то стало жалко Димочку.
Сейчас Наташа не испытывала ничего, кроме усталости. Нынешняя непонятная жизнь казалась ей затянувшейся прелюдией, вот только к чему? В отличие от Бен-Саулы, Наташа не знала паутинного гадания и, следовательно, не ведала, что ее ждет. Было лишь какое-то странное предчувствие, что не ждет ничего. Но так в жизни не бывает.
Впрочем, один раз было. После известной истории с аварией, когда, слепая от слез, Наташа бежала по мокрым улицам, а сзади поспешало пьяное рыло, время от времени вскрикивающее, словно кто-то колол его шилом: «Мадемуазель! Куда же вы, мадемуазель!» Поначалу Наташа не обращала внимания на рыло, но вдруг оглянулась, испугавшись безлюдья одной из улиц, и поняла, что рыло-то вовсе не пьяное, а безалаберные его крики — не более чем маскировка, кто, мол, обратит внимание на жалкого пьяницу? Тут Наташу охватил совершеннейший ужас, и она понеслась со всех ног. Но и рыло, догадавшись, что его разоблачили, резко прибавило. Наташа влетела в темный подъезд, где квартиры почему-то начинались со второго этажа, и, уже слыша прерывистое дыхание рыла, бегущего по лестнице, заколотила в странную дверь без звонка и номера. Вот именно тогда, при совершенно, правда, других обстоятельствах, Наташе показалось, что уже не будет ничего. У нее оставалось несколько секунд. Она подумала, если дверь не откроется, она попросту поднимется еще на один пролет и выбросится из окна, но дверь открылась. Так Наташа попала к Бен-Сауле. «И со столь же странным предчувствием, — подумала она сейчас, — я от нее ухожу».
О нет! Наташа конечно же не собиралась бросать в лицо Бен-Сауле какие-то упреки. Ведь совсем еще недавно Бен-Саула была для нее идеалом. Идеальным, следовательно, был для Наташи и языческий мир бессмертной, не верящей в судьбу «последней представительницы» великого племени магов. В пятилетнем возрасте вместе со старенькой бабушкой Бен-Саула репатриировалась с Тибета. Бабушка давно умерла, Бен-Саула жила одна-одинешенька, без родственников. Наташа верила всему, что говорила Бен-Саула, потому что ее фантазии были для Наташи ярче, привлекательнее действительности. Так продолжалось до недавнего времени. До появления болгарского лейтенанта. До разговора, когда Бен-Саула, предав забвению философию великих магов и не ссылаясь более на паука, посоветовала Наташе не валять дурака, послать подальше Димочку и быстренько выйти замуж за Петра Петровича. Теперь ни мир Бен-Саулы, ни собственная жизнь не казались Наташе идеальными. Она ничего не сказала Бен-Сауле. Наташа слишком любила «последнюю представительницу», чтобы дать разрушиться в своей душе ее образу. Наташа собиралась уйти из парка одна, совершенно одна, чтобы больше никогда не встретиться с Бен-Саулой. Лучше сохранить память о прежней Бен-Сауле, истинной «последней представительнице», чем продолжать знакомство с новой — девушкой болгарского лейтенанта.
В начале аллеи показался Петр Петрович. Он уже видел Наташу и улыбался ей. Какие-нибудь пятьдесят метров их разделяли. Петр Петрович поравнялся с цементным мальчишкой-фавном. Сзади раздался вздох. Наташа подумала, да, конечно, Лахутина груба и не очень умна, но по-своему, в меру собственного понимания жизни, хочет ей добра. А недавно, например, целый час уговаривала Наташу принять предложение Петра Петровича и отвергнуть Димочкино. Даже заплакала, сказала, что это она пропащая, что так уж глупо все в жизни у нее сложилось. Сначала был любимый мальчик, ушел в армию, забылся за два-то года, а потом… Были, конечно, и противные, а некоторых просто жалко, вот, скажем, архитектора. Он нежный, тихий, доверчивый, и с женами ему всю жизнь не везло. А Наташа не такая, Наташа — сильная, вон как ее все любят. И не надо от добра добра искать. С Петрушей ей будет спокойно. А Димочку к черту!
…Наташа медленно поднялась со скамейки. «И вновь, — подумала растерянно, — я в этой жизни неубедительна! Что будет? Чего я жду? Я сейчас расскажу им, прямо сейчас расскажу про этот кошмар с машиной, как всю жизнь, сколько я себя помню, они, родители, ругались и мучили друг друга. Как отец, когда купили эту проклятую машину, а мать сказала, что надо нажать какой-то рычажок, а оказывается, надо было другой, потому что фары вдруг как-то не так вспыхнули, как он обернулся и ударил мать, сидящую сзади, а та вцепилась ему в волосы, и они начали драться… Как я нажала на какую-то педаль, машина врезалась в столб, а я с разбитой мордой убежала и больше не вернулась домой… Только зачем рассказывать. Зачем объяснение с Петром Петровичем? Зачем мне Димочка? Они же все-таки люди, неужели я мучаю их, потому что мне самой плохо? А может… мне просто все равно? Господи, неужели я и в самом деле равнодушное, пустое зеркало? Неужели мне все равно, кто в меня смотрится? Когда же я наконец увижу в нем… себя? Да! Надо выбираться, надо немедленно выбираться, только… не поздно ли? Нет, стать собой никогда не поздно! Вот только что я им скажу?»
Наташа растерянно шагнула навстречу Петру Петровичу, но в этот момент протяжный общий вздох вновь, как когда-то давно, когда Петр Петрович полез в фонтан, пронесся над парком. И снова Наташа различила в нем звонкое «ой, мамочка-а-а!» Лахутиной и свист Бен-Саулы. Наташа оглянулась, увидела Димочку.
— За мной должок, — отодвинув Наташу, он шагнул к Петру Петровичу.