— На дорожку, пожалуй, дай, от твоего отказаться не могу, — скрипнули половицы крыльца под ногами Марии, пошутившей: — Ласковое какое, запело подо мною.
— Под тобой кто не запоет… А Микола твой, видать, отпелся, слова не выдавишь.
— Он у меня серьезный мужик, ему не к лицу возле такой жены с хиханьем вертеться… — остановила она за руку бабку Василису, спросила: — Мне что есть?
— Было, Сморчку отдала, он вчера с твоим пришел…
— Знаю, — соврала Мария. — Ну давай еду, а то больно спешу… дух-то какой у тебя тут хороший, гарбуз, что ли, печешь?
— И гарбуз… Угостить?.. — Она набрала в узелок пирожков и плюшек и подала его Марии, любимице своей, перекрестив ее: — Храни тебя бог!
— Бережет, слава богу, — чмокнула та в щеку приветливую хозяйку, прижав узелок с печевом к груди, и снова ойкнула, отстранив подарок: — Горячие-то!..
Уводя Миколу со двора, Мария обернулась, растрогавшись вдруг тем, что бабка Василиса крестила их вслед. Крикнула:
— Спасибо! Будь здорова, баба Василиса!
Лишь за селом она сказала мужу:
— Арестовала меня вчера милиция. На допрос в безпеку возили, со Стройным вот так разговаривала… Всё о нас знают, меня Артисткой назвал. Много они нашего брата заарканили.
Микола удивленно спросил:
— Как же ты вывернулась?
— Оттуда не вывернешься просто так, дорогой мой… Они люди с умом… Ничего, поправились.
— Кто?! Чекисты?
— Они, Миколаша! Слушай меня и не перечь. Они паше спасение теперь, иначе кому тюрьма, кому удавка. Куда мы с тобой залезли? Какое нам дело до них? Чего мы петлю себе на шею напялили? Есть возможность сбросить ее.
— Как?! Работать на чекистов? — громко вырвалось у Миколы, и он на всякий случай подозрительно посмотрел вокруг.
— И поработаешь… Ты хочешь меня сохранить? Тебе же, знаю, надоела моя канитель, сам говорил… Возможность есть, другой не будет. — Она вошла с ним в кусты и повела кратчайшим путем к поджидавшей машине, неспешно рассказывая об условиях выхода с повинной.
— Что я должен сделать? — испуганно спросил Микола.
— Помочь захватить Зубра, — тихо сказала Мария, отчего Микола застыл на месте, не поверив, а та продолжала: — Сейчас отвезем тебя к Боголюбам. Иди к Шульге, пароль я тебе дам свой, берегла на всякий крайний случай. С ним доставят к Зубру. Лай вовсю Петра, скажи, Сорока подвел меня, того и гляди заарестуют, работа встала, что, мол, делать с этим убийством Варьки, крылья подрезал. И не болтай много, трусость не выказывай, сразу в неверие войдешь.
— Зачем все это? — расширились глаза Миколы.
— Чтобы к Зубру доступ найти, а случай подвернется, заарканить его. Тем более тебе рассчитаться с ним есть за что: меня он все время добивался. Сказала ему последний раз, когда ночью Сморчок меня вызвал, чтобы не лез, потому что Миколу своего еще люблю… Не ухмыляйся, так и сказала, можешь напомнить ему при случае. Ей-богу, не вру. Даже еще ляпнула ему насчет того, что я здорово старше его… Надо же было смягчить самолюбие мужика, с ним на ножах нельзя.
— Замечал, думал, ты с ним… — пустился было в разбирательство всего наболевшего Микола, но его одернула Мария:
— Будет об этом, знай да помалкивай. Если бы что было, тебе известно, я бы сразу сказала. — И после паузы с умыслом добавила: — Все равно от него покоя не будет, он и тебя убрал бы, да меня побоялся, предупредила его… Месть от него возможна, осторожней с ним будь. Сейчас он тебе ничего не сделает, злорадствовать станет… Петро-то у него, знаешь?
— У Зубра?!
— Да, у него. И узнала, думаешь, от кого? От Стройного — подполковника из безпеки. Они каждый шаг, что ли, наш знают? Дивно…
— Тогда я пойду… тогда это нам на руку, — ободрился Микола.
— Связь через бабку Ваську, Костю каждую неделю буду посылать. Только не вырваться тебе к ней в Порфирьевку. Смотри, кроме Петра, ни с кем ничего не передавай. Находиться буду дома, если у чекистов не появится необходимость раскрыть мой арест. Гадать не будем, за меня не беспокойся. Правильно я сделала, что осталась. Давай выкарабкиваться к жизни.
Последние слова она сказала при Кромском, встретившем их возле машины.
— Мой Микола, знакомьтесь, — представила мужа лейтенанту. — Бабка Васька наудачу его в работники определила. А у нас дело поважнее… Муж согласен осилить Зубра. Едем к Боголюбам. Дорогой свой план расскажу.
16
К утру августовский лес наполнялся холодной, промозглой сыростью и непроглядным туманом, заблудиться в котором без привычки ничего не стоило. Продрогший насквозь Проскура дождаться не мог, когда солнце проникнет в густую чащобу.
С Лукой у него все уже было переговорено за трое суток — люди в проходе расставлены, Кушак проникся ответственностью, возложенной на него Зубром, и старался вовсю — мотался по разбросанным постам в сопровождении единственного своего связного.
Проскуре тяжело было смотреть, как вольготно разгуливает Кушак, тот самый, обнаружить и накрыть которого чекисты долго не могли. И зло стало разбирать Павла Гавриловича на этого застрявшего где-то таинственного вояжера, из-за которого, чего доброго, можно упустить главаря банды.
Но именно он, Кушак, прибежал на исходе четвертой ночи к Угару с приятной вестью, что на первом посту встретили друже Молотка со связным и сейчас их сопровождают сюда, в орешник.
— Дневать хотят тут, куда они на рассвете… — сообщил Кушак и предложил устроить гостей у Кубышки, пообещав, что она их надежно укроет.
Проскура насторожился.
— Друже Угар, — обратился Кушак к Луке, — услужи мне. Канитель, понимаешь, ненормальная вышла у меня… Нельзя мне на свету показываться друже Молотку, признал я его в темноте — фонариком блеснул, он меня, кажись, нет.
— В чем дело? Ты можешь объяснить? — заинтересовала Угара странная неловкость Кушака.
— Да виделись мы с ним по весне у лесника Сухаря. Друже Молоток — тогда он псевдо Цыган имел — шел после плена к нам, «ястребка» в Бабаеве вроде убил. Ну мы и столкнулись.
Проскура весь подался вперед к едва различимому в предрассветной темноте Кушаку, жадно слушал его, вспомнив предупреждение Киричука о возможной встрече с внедряющимся к оуновцам капитаном Сухарем, приметное лицо которого он запомнил по фотографии и, конечно же, не забыл простенький пароль: «Я от В. В.».
А Кушак продолжал:
— Я психованный был, что-то мне не понравилось, не поверил чему-то, велел ему сапоги свои лизать… с завязанными глазами вел на постой. Он смело держался, не боялся. Обозвал меня сопляком или еще как-то обиднее… Не надо мне больше встречаться с ним, так лучше будет.
— Какие у тебя могут быть с ним дела? — равнодушно отнесся Угар. — Не лезь на глаза, и все тут.
— В лес уйду… — сразу решил Кушак, не подозревая, как этими словами действует на нервы Проку.
Павлу Гавриловичу никак не хотелось далеко отпускать Кушака, тем более теперь, когда явился такой «гость», как Сухарь. Брать надо главаря банды, вязать сегодня же. И тут неожиданно, скорее всего без всякой цели, Угар удачно предложил:
— Давай-ка я тебе усы напялю, тогда Кубыня не признает. И ступай устраивать постой, ты тут все знаешь, не мне же заниматься. Веди гостей.
Светало, когда они пришли к хате Кубышки. Проскура хорошо разглядел Антона Сухаря — ошибка тут исключалась — и с первой же минуты стал ждать случая, чтобы переговорить с ним. Но возле Антона Тимофеевича все время находился пришедший с ним Буча, хотя, впрочем, и деваться им друг от друга было некуда. Однако Проскуре удалось привлечь внимание Сухаря и едва уловимым движением головы дать понять, что надо выйти наружу поговорить. Догадливый Молоток смерил взглядом Проскуру, спросил:
— Как звать тебя?
— Эсбист Прок.
— Ну, ты, оказывается, чин, друже Прок, — направился к двери Сухарь и пригласил: — Пойдем, поможешь мне ополоснуться.
Они отошли подальше за сарай, Сухарь передал Проскуре ведро с водой, начал снимать рубаху, сказав всего лишь: