— Вопрос большой, ответ короткий: в бункер собирался. О нем — потом, никуда бункер не денется. Пожую, подумаю…
— Хорошо, — не стал настаивать Киричук, почувствовав и сам, что надо сделать перерыв. — И еще совсем маленький вопрос, Игнат Фадеевич. Поясните, кто же должен был получить этот «грипс»? Как я понимаю, принести его должен был Скворец, а вы прийти получить и отправить по назначению. Скворца не стало, появились с «грипсом» вы. Передали его Кули и собирались уйти, но тут появился Прок…
— Не упоминайте мне о нем, подполковник! О вас не скажу, а у него физиономия… налететь на такую рылу и облапошиться…
— Прекратите, арестованный! Я же вам не говорю, на кого вы смахиваете. Вы, может быть, больше мне несимпатичный, а я ничем не выдал своего отношения.
— Еще успеете, вы много хотите выцедить из меня.
— Почему вы не дослушали, я просил вас пояснить что-то.
— Сбили вы у меня охоту…
— Не капризничайте, Шпигарь.
— Ну ладно, пусть и у вас аппетит не пропадет… Я оказался случайно под рукой, попутно послал меня Угар. Я из другой епархии. Говорю, в бункер еще надо было… Цените. Раз сказал, значит, рассчитываю рядиться с вами. А теперь пожрать дайте. Сил нет, есть хочу.
…Когда Шпигаря увели, Проскура живо поднялся, беспокойно заговорил:
— Машину скорей надо, можно успеть. Как это я сразу не сообразил, на сегодняшний вечер Шпигарь оставил Куле для передачи «грипс». Ну конечно же, сегодня с темнотой надо ждать связного!
— Придет ли? — засомневался Чурин. — После такой операции в Рушниковке с солдатами, да к тому же Угар ушел.
— Гадать нечего, отправляйтесь, Прок, и возвращайтесь по необходимости. Опасности для вас пока нет, — сказал Киричук.
Чурин спросил:
— Павел Гаврилович, но вот придет связной, возьмет «грипс», вероятно, оставит свой. А дальше что?
— Смотря по обстоятельствам. Брать, наверное, надо, как Шпигаря.
— Так мы троих, ну пятерых связных возьмем — и крышка тебе за однообразие. Связных новых пустят, явки изменят.
— Ну и что? — не принял предостережения Проскура. — Мы не только возьмем бандитов с поличным, но и нащупаем каналы связи. Потом, как было уже подмечено, функционеров новых пустить, явки изменить — дело вовсе не простое, промахов станет больше. По-моему, вариант нормальный.
Киричук поддержал Проскуру и добавил:
— Но если поймете, что есть смысл и польза отпустить связного до следующей встречи, не задерживайте. Женщину эту, Кулю, продолжайте понемногу приручать, боже упаси вашу расшифровку, пока в игре надобность преогромная.
— Какой разговор!.. — тряхнул головой Проскура.
— А вы с ней потихоньку беседуйте, завтра на день останьтесь, если надо, не спешите. Донесение для нас заложите в тайник… Мне хочется сказать еще вот что. Не обольщайтесь первоначальной удачей.
— Рыбку надо еще вытащить из пруда, — успел вставить Чурин.
— Правильно… — поддержал Киричук. — Сама судьба предоставила нам, считаю, удачный вариант в игре с Угаром. Над этим мы сейчас с майором Весником работаем. О Сове Проскура уже подсунул им ложную информацию, клюнуть должны. Интуиция подсказывает мне — в точку мы целим. А это — знаете ли!.. Но я вовсе не хочу сказать, что мы должны упускать бандитов в надежде на лучшие варианты. Понятно, думаю?.. Удачи вам, Проскура! — И сразу к Чурину: — Вернемся ради одной детали к Шпигарю: о бункере. Тут надо подумать. Не стал я задерживать Проскуру этим разговором.
— У нас с вами уже выработалась одинаковая реакция, — заметил Чурин. — Когда вторично Шпигарь упомянул бункер, я понял, что он это делает не зря.
— Вот-вот, первый раз он тонко намекнул об этом, мы не среагировали на приманку. А второй-то, второй раз как выпукло преподнес: «Говорю, в бункер еще надо было…» Дескать, что вы, глухие, я вам такое говорю!
— И правильно сделали, что не обратили внимание. Он еще раз напомнит, — решил Чурин.
— Не напомнит, сами спросим. Уж не надеется ли он сбежать, когда поедет показывать укрытие? Пожалуй, рассчитывает.
— Пусть мечтает, так легче жить. Нет жизнелюбия без мечты. И в этом для нас есть польза.
— Есть! — согласно кивнул Киричук, придвинув к себе чистый лист бумаги. — Так с чего же начнем наше послание Угару?
18
Давно уж Зубр перестал бахвалиться тем, что он лишен чувства страха и в этом его сила, живучесть, потому как с испугу человек чаще творит глупости. Он достиг желаемого, о нем стали говорить так, как ему нравилось. Но смелости у него от этого не прибавилось, даже наоборот, с каждым днем он все острее чувствовал, как страх подтачивает его силы. И то, что его обыскали самоуверенные подручные Рыси, пуще прежнего разожгло в нем подозрительную мнительность, боязнь. Зубру даже показалось, что его арестовали и не связали только потому, что он своим ходом доберется до явки быстрее и без лишних хлопот.
Он шел лесом в сопровождении двоих здоровенных детин, тревожно соображая, за что к нему проявлена этакая обидная бесцеремонность. А стоило ему вспомнить свой пистолет, отобранный доверенными людьми краевого эсбиста, как у него сразу начинали трястись поджилки и ему становилось душно.
Зубр скоро измотался от быстрой ходьбы и переживаний — что за каверзный подвох такой! — благо на рассвете вышли к лесной сторожке, где расположились передневать. Так подумал Зубр, развалясь на стылой поутру земле. Но он не успел поблаженствовать в чистейшей лесной свежести и покое, как увидел в подходящем к нему человеке Рысь. Зубр сразу узнал его по холеной роже и жгуче-черным, будто намасленным, волосам. А еще по выглядывающей из-под пиджака расписной украинской рубахе, оказавшейся, как всегда, на удивление свежей. Было видно, связная Рыси аккуратнейшая чистюля.
— Здоро́во, друже! Обижают ваши люди.
— Чем обижают? Кто посмел?
— Пистолет отобрали, доверия лишили. Как под конвоем ведут.
Рысь заулыбался во всю свою гладкую физиономию.
— Оскорбительный стал людям почет… «Эскорт» он называется, жизнь твою берегут, — пояснил он. — А пистолет попросили на сохранность опять же для общего спокойствия, чтобы на каждом шагу тебе не объяснять, где можно стрелять, где нет. Как это говорится, со своим уставом в чужую епархию не ходят.
— Так епархия-то у нас одна, какая еще чужая? — искренне удивился Зубр.
— Одна, кто говорит, что не одна? Это я просто поговорку привел… И ты не обижайся, что таких гарных хлопцев тебе в охрану личности выделил, у них и оружия в достатке, зачем им твой гнусавый пистолетик.
— Я жаловаться буду Хмурому.
— Ты мне пожалься, больше пользы выгадаешь.
— Друже Рысь, в чем дело? Мне будто не доверяют. Куда мы идем?
— А вот это тебе бы и по рангу не поспешить бы спрашивать. Что-то ты наперед забегаешь, подмечаем. Куда торопишься? Кто тебя подгоняет? Вот что сомнительно.
— Во мне сомнение? Тут какая-то ошибка, друже Рысь. Не терзай, ты же мне друг?
— Какой я тебе друг, Зубр? Только и всего-то на одних нарах пару недель провалялись. Друг, когда все без вдруг… По-разному мы с тобой поем, — согнал тот с лица всякий наигрыш.
А на лице Зубра застыло глупейшее растерянное выражение. Он ничего не мог понять, вспоминая слова «по-разному мы поем».
— Друже, ты когда последний раз видел Угара? — не отставал Рысь.
Зубр задумался: сообрази тут попробуй, когда это было!
— В ноябре, после праздника, числа десятого.
— Какого праздника, Зубр?
— Так этого, ну, ихней революции, — не понял тот сразу причину вопроса.
— А ты голосом выдаешь, будто о рождестве Христовом речь ведешь. Чтишь, что ль, советский праздник-то?
Зубр ответил не сразу. Как ни трусил он перед вышестоящим эсбистом, все же сообразил, что, если у того есть веские основания, пусть я доносные, притянутые, чтобы ему не доверять, зря он будет и доказывать, и возмущаться — все равно не миновать удавки на шею и обвинения: «С кем из чекистов связан, когда продался?» Других слов он перед смертью не услышит. Так зачем же смиренно откликаться на истязающие подходы Рыси, конца им все равно не будет, тот не отстанет, и не лучше ли прервать неизвестность, самому заговорить «на басах»?